Наконец, перефразируя Владимира Губайловского, написавшего, что поэт должен читать свои стихи, я прошу вас почаще их слушать и — попрощаюсь.
Горячая благодарность всем, кто поддерживал нас в течение этих трех лет.
До — будущих обозрений звучащей литературы.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ДНЕВНИК ДМИТРИЯ БАВИЛЬСКОГО
Коллажи Михаила Гробмана из коллекции Виктора Новичкова
Думая о творчестве художника Михаила Гробмана, ловишь себя на том, что деятельность его норовит убежать от четких дефиниций; Гробман — из тех, кому с комфортом удается сидеть сразу на нескольких стульях.
Начать с того, что Гробман — русский художник, последние десятилетия работающий в Израиле, ставший классиком израильского искусства и при этом не отказавшийся от русского языка, участвующего практически в каждой его картине.
Гробман не только живописец, но и скульптор, график, инсталлятор, осознанно разрабатывающий внежанровые пространства и наполняющий свое искусство трудно уловимым «веществом жизни».
Это человек, в первую очередь создающий среду обитания , существующую вне и мимо артефактов: свой ближний круг, арт-кружок, с выставками и издательством, цементирующим интеллектуальную жизнь нынешнего Израиля.
Непонятно, что для Гробмана важнее — сгустки работ, принесших ему всемирную известность, или жизнь, бушующая вокруг: свободный левантийский образ жизни, интернациональный салон, сгруппировавшийся вокруг имени и выставок, салон в их с женой Ириной тель-авивской квартире.
Ты расколол свою судьбу
На две несчастных половины
Рыдай безмолвною слезой
Кусай небритую губу
Пред этой жизненной грозой
С ее печалями лавиной
(27 декабря 1991, № 576)
А еще Гробман — архивист и собиратель, описатель и идеолог «второго авангарда», автор «Левиафана», подробных дневников неофициальной жизни Москвы и ее окрестностей (малая толика их, записи 1963 — 1971 годов, выпущены «Новым литературным обозрением»: убористый шрифт, скрупулезное фиксирование деталей).
Недавно часть архива Гробмана была куплена московским коллекционером Игорем Маркиным и уже доставлена в Россию. Предстоит работа по описанию и созданию каталога. Впрочем, бо2льшую часть работы дотошный художник уже выполнил — у него, как у правильного Плюшкина, любая бумажка имеет место, номер, свою коробочку-папочку. Так уж он устроен.
Кстати, о номерах. Все работы Михаила Гробмана в обязательном порядке имеют цифры (стихи — трехзначные, а картины давно уже четырехзначные). Художнику мало поставить подпись. Помимо этого, он всегда фиксирует дату и ставит на картину инвентарный номер, подчеркивая цельность высказывания: отдельные работы становятся частью единого метатекста, фрагментами монументального пазла, что складывался всю его жизнь.
Так что проблем с каталогом-резоне у будущих исследователей не возникнет, Гробман об этом уже позаботился. А четырехзначные цифры эти напоминают о каком-то особом летоисчислении.
Что, в общем-то, справедливо для любой отдельно стоящей творческой единицы (начинающей сотворение мира с себя) и тем более для Гробмана, ведущего свой отсчет от пластов мышления, растущих из самых что ни на есть архаических времен.
А еще Михаил Гробман пишет стихи. Точнее, рифмованные тексты, вирши, в художественной форме иллюстрирующие его теоретические выкладки. Точнее, штампы идеологизированного сознания, доведенные до абсурда. Ведь не зря время от времени Гробмана величают концептуалистом.
Ну да, работа с языком, с языками — культуры и общества, обыгрывание залежалостей, штампов и общих мест. Бодрые, приговские по духу речевки, в советскую форму которых вложено новое, постсоветское содержание.
Ты помнишь Абраша дороги военные
И наш боевой батальон —