“Если заглянуть в знаменитую статью Сергея Гандлевского „Разрешение от скорби”, представляющую собой редкий пример творческого манифеста этого автора (не склонного к теоретическим декларациям), можно не без удивления обнаружить, что поэзия Сопровского едва ли не исчерпывающе укладывается в образ отвергаемого Гандлевским „высокого штиля”. Складывается впечатление, что едкая характеристика „трубадура высокого штиля” специально написана „под Сопровского” (подобно тому как характеристика противоположного типа — „иронического поэта” — специально создана под другого близкого знакомого — „под Д. А. Пригова”)”.
Лев Аннинский. Платим и теперь. — “Искусство кино”, 2008, № 8.
“<...> Валентин Распутин никогда не вписывался ни во что официально советское, будь оно хоть самое доброе. Ни в киноканон, ни в литературный канон, ни в государственную политику тем более. Один только раз вписался, спросив с высокой трибуны, не пора ли России выйти из Советского Союза. Так спросил, что до сих пор живем и помним”.
“Литература — такая вещь (особенно литература на исходе духовной до святошества советской эпохи): неуловимый эротический намек действовал на читателя ошеломляюще. А нынешнего зрителя надо прямо-таки протащить сквозь постель, иначе он не поймет, что происходит. То же и с присутствием войны, на „фоне” которой разворачивается драма [„Живи и помни”]. Распутину в 1974 году не надо было особенно аргументировать это: война все еще висела над памятью и жизнью людей. [Режиссер] Прошкин же, несколько сдвинувший драму с военного поля боя под вековые сосны сибирской тайги, чувствует недобор. И он принимает смелое решение: скомпенсировать этот недобор, досняв к распутинскому сюжету новый финал: праздник Победы”.
Андрей Архангельский. Менеджер — за книгу! — “Взгляд”, 2009, 29 января <http://www.vz.ru>.
“<...> две или три пластинки могут обмениваться между собой только той информацией, которая на них записана, но этот механический обмен не способен производить чего-то нового. Она не рождает нового, эта речь. Одна не способна к оплодотворению другой речью — она бездетна, она непродуктивна. <...> Это люди посткнижной культуры — посткнижного мышления, и речь их, соответственно, посткнижная: она безликая, безвольная, бесполая. Это речь человека, умеющего складывать буквы в слова, но не знакомого с чтением как процессом и этим процессом не преображенного. Это случилось не сегодня и не вчера — но только теперь оформилось в нечто самодовлеющее, закрепилось в качестве нормы уже во втором поколении”.
“Фактически базовой культурной нормой в позднем СССР была литература ХIХ века — нашего Золотого века литературы. Это и была подлинная „советская культура” — а никак не соцреализм, который был еще более искусственным образованием, чем сам СССР. Точно так же, как высшим музыкальным стандартом в СССР была музыка Чайковского, а не, допустим, Соловьева-Седого или Шостаковича”.
“Общие книги для чтения (литература ХIХ века) — это было то, что скрепляло разношерстную страну СССР в единое культурное целое, давало то странное ощущение общности, принадлежности к единой стране. <...> Наконец, это гуманитарное отягощение имело и сугубо практическую выгоду и смысл: оно не давало „прямых знаний”, но в силу самого свойства литературы учило человека абстрактному, ассоциативному, нелинейному мышлению, развивало интуицию, научало различать нюансы и оттенки; приучало мыслить стратегически”.
“Этот навык, привычка к хорошему чтению — своего рода амортизирующий и адаптирующий механизм, интеллектуальный допинг, универсальная подпорка для любого, подчеркнем — любого умственного труда. Именно поэтому, призывая читать классику, я напираю не на этические аргументы — стать „настоящим человеком”, „совестливым”, „нравственным”, „чище и лучше” <...>, а говорю о выгоде сугубо практической. Чтение художественной литературы сделает вас более успешным и эффективным”.
Блеск имперских доспехов. Беседу вел Илья Колодяжный. — “Литературная Россия”, 2009, № 2-3, 23 января.
Говорит Павел Крусанов: “Действительно, опыт не позволяет нам питать иллюзий в отношении будущего. Благодаря этому золотой век мы всегда отсылаем в прошлое.
И все же я мечтаю о покрытом благодатью русском мире, который непременно воссияет не как часть какого-то общего, глобального мира, а как шар сам по себе, возможно, замкнутый в какой-то другой шар, — знаете, есть такие китайские, непонятно как сделанные штучки. Причем внешняя сфера для шара русского мира по-прутковски всегда будет шаром меньшего размера”.