“Если ты читаешь стихи — и в них тебе все понятно и близко, ты со всем согласен, тебя все устраивает, — значит, тут что-то не так. А если испытываешь внутреннее сопротивление, не улавливаешь, что к чему, — значит, есть шанс, что это настоящее. Потому что весь смысл искусства — в усилии, которое ты совершаешь для того, чтобы его понять”.
Виталий Куренной. 2009-й — год Чарльза Дарвина. Ученый, расколовший современную культуру. — “Частный корреспондент”, 2009, 6 января <http://www.chaskor.ru>.
“И все же теория естественного отбора Дарвина была действительно революционной. Смысл этой революции заключался в том, что Дарвину удалось решить проблему, которая до него решения действительно не имела. <...> Речь идет об устранении из сферы рассуждений о живой природе принципа целесообразности и замене его принципом причинно-следственных отношений. До Дарвина вопрос об особенностях живых существ можно было осмысленно поставить в форме „зачем?” или „для чего?”. Как в известной сказке: „Зачем тебе, бабушка, такие большие уши?” — „Чтобы лучше тебя слышать, детка”. После Дарвина можно было осмысленно сформулировать вопрос „почему?”, поскольку он показал, как можно найти на него ответ. Состоит он, грубо говоря, в следующем: изменяется среда обитания живых существ, которые способны к изменению и закреплению этих изменений. Те существа, которые лучше приспособились, выживают, а те, кто не приспособился, вымирают, так как живые существа борются между собой за существование. Это не просто научная проблема: Дарвин революционно изменил наше восприятие мира — он по меньшей мере стал менее уютным”.
“Теория Дарвина очень убедительна, что делает ее привлекательной для риторического использования в самых разных областях. Но все же нельзя забывать, что она решает вполне определенную задачу: научное объяснение в биологии. А теория, которая не знает своих собственных границ, не имеет отношения к науке. Человеческое общество и культуру нельзя себе представить без принципа целесообразности — того принципа, с которым дарвинизм несовместим как таковой”.
Курицын: прерванный полет. Беседу вел Лев Пирогов. — “Литературная газета”, 2009, № 1, 14 — 20 января.
Говорит Вячеслав Курицын: “<...> я просто перестал писать критику, вернее, она сама пересталась писать. Так недавно „ушло” от меня, скажем, красное сухое вино, а „пришло” — белое сухое вино, которого я раньше не уважал. Я доверяю своему организму, точнее — не вижу смысла противиться. Не хочет критики — ну не хочет”.
“<...> Ельцин разобрал СССР без войны, пройдя совсем по краешку, спас Россию от голода и стал делать нужные реформы: экономические и политические. Было ощущение при нем, что есть реальный шанс на расцвет. Возможно, это самый крупный государственный деятель за всю историю России. Я знаю, что мои соотечественники его не любят”.
“Спорт в телевизоре — вот модель вечности наглядная. Я то есть умру в гроб, а у них будет следующий сезон, новые трансферы, изменения в рейтинге, новые рекорды лиги…”
Максим Лаврентьев. Танатогенез в поэтическом тексте. Наблюдения над русской эсхатологической лирикой. — “Интерпоэзия”, 2008, № 4.
“Задача настоящего исследования заключается в том, чтобы на нескольких достаточно известных интересующемуся читателю примерах продемонстрировать, как отражается процесс наступления смерти в поэтическом тексте, а также предложить свое истолкование этого феномена”. Далее — Дмитрий Веневитинов, Александр Введенский, Константин Вагинов.