Воскрешение Лазаря. — “Наше наследие”, 2008, № 87-88.
Материалы памяти выдающегося скульптора Лазаря Гадаева (1938 — 2008), автора недавнего памятника Осипу Мандельштаму (Воронеж) и уникального памятника Пушкину, установленного во дворике редакции журнала “Наше наследие”. О Гадаеве вспоминают Наталья Нестерова, Юрий Норштейн, Дмитрий Иванов, Григорий Ревзин, Валерий Турчин и другие. Фотографии скульптур Гадаева можно посмотреть на сайте журнала.
Ирина Врубель-Голубкина. Беседы с Ильей Кабаковым. — “Зеркало”, Израиль, 2008, № 31 <http://magazines.russ.ru/zerkalo>.
“ Разговоры многолетней давности были насыщены теоретическим и художественным анализом, который показался нам необычайно актуальным и теперь, когда Кабаков на белом коне триумфально вернулся в Москву и российский гламур по приказу Запада преклонил пред ним колена ” (из предисловия). Беседовали в середине 1990-х.
“Поскольку выставки, слава Богу, следуют одна за другой, я часто переезжаю. Вероятно, я художник все той же страны, но в моей жизни появилась еще одна — новая — страна. Это остров, о котором много можно говорить.
Это страна международных художников, кураторов, критиков, которая разбросана по всему миру. Жители этой страны принадлежат к содружеству, которое я готов идеализировать, я назвал бы эту страну Касталией. Этот остров я обнаружил, переехав из России, хотя подозревал о его существовании и раньше. Этот остров омывается рекой, имя которой — история искусства. Остров тоже принадлежит истории искусства. Извивы реки прихотливы, и неизвестно, где она проходит сейчас. Трудно сказать, где в этот момент ее главное русло. Но вместе с тем река течет по прямой — с глубокой древности по сегодняшний день”.
Еще один фрагмент.
“И. В.-Г: Илья, ты суперзвезда. Но не идет ли весь остальной поток советского искусства единой волной, без различий?
И. К.: Здесь для меня много неясностей. Какова история современного транснационального искусства? Было единое движение, то, что именуется Парижская школа и так далее. Позднее в искусстве стало доминировать самое последнее направление. Но были и группы, работающие в русле общих идей, „Флюксус”, например. Всегда существовал и существует и институт гениев... Художник всегда может опираться на опыт Ван Гога...
Россия перебирает все эти методы жизни и действия. Но „остров” для России неприемлем, в России большой дефицит этого взгляда.
Я не вижу других реальных возможностей. Всякие этнографические выставки — под флагом национального суверенитета — обречены.
Какой должна быть современная выставка? Она состоит из международных монстров, или это выставка примерно из 60 участников по теме куратора. Выставки подбираются по идеям, которые кажутся кураторам проблематичными, интересными. Куратор сейчас сам выступает как художник, как режиссер выставки. Идут смотреть не только на работы художников, но и на концепцию куратора.
И. В.-Г: Почему на это тратятся такие деньги?
И. К.: Да, деньги часто „выбрасываются” на инсталляции, которые после выставки разбираются и перестают существовать. Речь ведь идет о новой элите, не о частной коммерции, нет, это элита. Поэтому это будет и дальше финансироваться. Еще недавно все диктовали коллекционеры, позже все взяли в руки галереи, а потом их роль стали играть кураторы и музеи.
Сейчас очень важна проблема профессионалов. Искусство делается для узкого круга профессионалов. Вот в музей приходит человек с улицы и говорит: я могу сделать так же. Но это не так. Когда на выставке вешаются две веревки: профессионала и дилетанта, кругу знатоков сразу ясно, где настоящая веревка. Была даже такая история в Москве, когда в „Крокодиле” опубликовали репродукции настоящих западных абстракционистов и какие-то неподлинные вещи. И даже неподготовленные читатели сразу распознали, где настоящее. Но сегодняшние критерии гораздо сложнее. Поэтому сегодняшний куратор — это и историк искусства, и знаток, и глаз у него отменный. Это очень сложная профессия. Куратор — это единственный потребитель продукции. И другие знатоки из клана”.