Интервью постоянного автора “Нового мира”, лауреата литературной премии имени Юрия Казакова и сотрудника газеты “Первое сентября”.
“ — Ранняя профессионализация — это хорошо или есть проблемы? В чём они? Как Вы их преодолеваете?
— У меня нет ощущения, что она ранняя. Есть ощущение огромного потерянного времени, растраченных сил, упущенных возможностей, которые надо поскорее навёрстывать.
— Есть мнение — устойчивое и, на мой взгляд, справедливое: Москва — это ещё не Россия. Но и Москва кое-что в жизни России значит. Что для Вас, человека, много ездящего по стране, — Россия и что — Москва?
— Москва — это интеллектуальная среда. Здесь я впервые встретила людей, говорить с которыми мне так же интересно, как читать книги. Всё остальное меня в ней не привлекает. Этот город, на мой взгляд, не пригоден для жизни. Про Россию я не смогу ответить коротко, так как это постоянный предмет моих мыслей, писаний и боли.
— О чём Вы хотите написать, а пока не удаётся, не получается?
— Я всё время пишу о тех, кто ищет. Мне бы хотелось когда-нибудь написать о тех, кто нашёл.
— Что ещё, кроме литературы, относится к Вашим главным жизненным ценностям? Если, разумеется, литература для Вас — безусловная ценность.
— Литература для меня не безусловная ценность. Безусловная ценность — человек. И связи между людьми, скрепляющие мир, не дающие ему распасться на атомы.
И литература, как и любая другая человеческая деятельность, имеет смысл лишь настолько, насколько она обращена к человеку, насколько она протягивает мосты между людьми, не даёт им окончательно замкнуться в себе”.
В этом же номере главные редакторы “Звезды” и “Нового мира” отвечают на новогоднюю анкету “Литературы”.
Сергей Круглов. “Вернись по чёрным рекам, венами…” — “Знамя”, 2009, № 2.
Виктору Кривулину
Смысла этой иконы не постичь, не смочь:
Мимо не миновать, нажитого не сберечь.
Даже если Ты, Мать, Своему Сыну — Дочь,
Так о нас грешных какая речь.
Осень мягко стелет, выслаивает прелью дно,
Повивальным скользким аиром, разорви-травой, —
Уцепиться памятью не за что — всё прощено.
Срок закрутит в рог — и вперёд головой.
Как отчаянно, в смертный захлёб, как не дыша, —
О, не праведностью, светом горним горя! —
Как впервые, разлепляет глаза душа
Новорожденной куколкой в руках сентября.
(“Успенье”)
…Мне тут же захотелось, чтобы читатель стихов этого автора, независимо от своей религиозности, познакомился с ним и в другой его ипостаси. Когда он, например, в журнале “Нескучный сад” (2008, № 1) — в числе других священников — отвечает на письма в рубрике “Вопросы веры” (“Зачем Церковь, если Бог в душе?” или “Надо ли учить неправославное стихотворение?”).
Сергей Кучеренко. Гольды из рода Уза. — “Дальний Восток”, Хабаровск, 2009, № 1, январь-февраль.
Воспоминание о недавно умершем друге автора мемуара — коренном нанайце-гольде Федоре Узе, “родиче” Дерсу Узала. Естественно, тут идет бесконечное сравнение с арсеньевским персонажем, и, как правило, не в пользу Дерсу. Особенно Федя удивлялся тому, что Узала не ловил рыбу — “ведь каждый патрон на счету”. Современный гольд предполагал, что, видимо, сам Арсеньев ничего не смыслил в этом промысле, — потому и герою своему удочку не доверил. Потомок Узала, похоже, вообще считал своего знаменитого предка — чистым вымыслом.
Владимир Легойда. О движении корабля Церкви. — “Фома”, 2009, № 2 <http://foma.ru>.
“Еще об одном нужно сказать особо: о почитании нашим церковным сообществом новомучеников и исповедников Российских. Общецерковное прославление состоялось, продолжают выходить книги и публикации, касающиеся памяти новомучеников. Во всем этом справедливо отмечают безусловную заслугу почившего Предстоятеля. Однако, увы, мы сегодня не можем говорить — о чем много раз писал и наш журнал — о сложившемся общецерковном почитании новомучеников, а значит — о понимании важности их подвига для нашей жизни, жизни во Христе”.
Евгений Мороз. “Еврейский вопрос” в творчестве Александра Солженицына. Опыт подведения итогов. — “Народ Книги в мире книг”, Санкт-Петербург, 2008, № 76.
Рубрика “In memoriam”. Это такие как бы проводы. “Что же касается еврейской темы, на свете было немало талантливых людей, недоброжелательно относившихся к евреям, и я не вижу в этом какой-то особой проблемы”. То есть не взыщите, господа-товарищи, он все равно умер антисемитом и клеветником. Попутно еще раз подвергнув сомнению “с помощью” Шаламова (“Солженицын ла2геря не знает и не понимает”) и солагерника А. С. — С. Бадаша — солженицынский “опыт зэка”; попутно процитировав, великодушно присоединившись , Шимона Переса (“Да хранит Господь душу его”), — Е. М. полузагадочно пишет: “Действительность не вписывается в однозначную черно-белую гамму, и во многих случаях достоинства человека органически связаны с его недостатками. Без готовности играть в чужие игры и прибегать к разного рода хитростям Солженицын не смог бы донести до западного мира свое послание о преступлениях сталинского режима. Шаламову, при всем его таланте, сделать подобное не удалось. Он был для этого слишком бескомпромиссен — не мог напечататься в Советском Союзе и получить необходимую известность. <…> При всех его тактических хитростях [Солженицын] был исключительно самоотвержен, просто маниакально одержим своими идеями (рассказать миру о лагерях? — П. К. ). Всю жизнь бодался с дубами и один раз даже победил”.