С. В. Рыбаков. Путь в никуда: Коминтерн и его вожди. — “Наука. Общество. Человек. Вестник Уральского отделения РАН”, Екатеринбург, 2008, № 3 (25).
О долгой игре большевиков в “мировую революцию” и ее последствиях. Из отступлений: “Введение НЭПа было напрямую связано с проблемой власти. Обеспечив свою партию политической монополией, большевистские вожди могли теперь тратить энергию на удовлетворение своих потребностей, на получение различных благ. О том, что они ими отнюдь не пренебрегали, свидетельствует, к примеру, написанное Лениным в мае 1921 года конспиративное письмо Сталину: „…пора основать 1 — 2 образцовых санатория не ближе 600 верст от Москвы. Потратить на это золото; тратим же и будем долго тратить на неизбежные поездки в Германию. <…> В Зубалово, где устроили Вам, Каменеву и Дзержинскому, а рядом устроят мне дачу к осени, надо добиться починки железнодорожной ветки к осени и полной регулярности движения автодрезин. Тогда возможно быстрое и конспиративное (чтобы не искушать пролетариат, очевидно. — П. К. ) сношение круглый год””.
Вера Терехина. “Я весь ваш, я русский и люблю только Россию…” — “Наше наследие”, 2009, № 87-88.
Блок григорьевских материалов, посвященных автору “Расеи”, блистательному художнику Борису Дмитриевичу Григорьеву (1886 — 1939), помимо вступительной статьи В. Тереховой и очерка Ирины Вакар, включает в себя часть оригинального литературного наследия мастера: фрагменты воспоминаний (“О новом, IV”, “Моя встреча с Сергеем Есениным”) и эпистолярий (подготовка воспоминаний и писем, комментарии С. И. Субботина).
В мемуаре — почти сюрреалистический сюжет 1919 года о том, как некий “старый друг П-ий” (редактор и критик Вячеслав Полонский. — П. К. ), с которого Григорьев писал в свое время Савонаролу, уговаривал его поставить свой талант на оплачиваемый большевистский конвейер.
“Я слушаю, и сердце мое холодеет. Он говорит:
— В Москве мне удалось исходатайствовать для искусства сто двадцать два миллиона рублей. Я приехал сюда для того, чтобы привлечь художников „Мир-Искусства”. Вы должны писать большие картины. Они будут повешены всюду. На площадях, на вокзалах, станциях, полустанках, — везде, везде. За каждую картину я буду платить Вам семьдесят тысяч, а за эскиз к ней — по десять. Я Вам предлагаю написать таких картин — десять. Сейчас я еду дальше.
— Но ведь сейчас уже поздно… — шепчу я, весь покрытый мелкою дрожью. Тоска стала бить меня по сердцу. Милое лицо старого друга. Всё те же мягкие слова:
— У меня есть „бумажка”…
— Но зачем Вам эти картины?
— Это надо для пропаганды, — ответил совсем кротко мой друг. Я спросил:
— Значит, это будут не картины, а только иллюстрации на “казенном” холсте к большевистским лозунгам?
— Да, — был ответ.
— Так. Значит, решено в Москве: заменить аляповатые и нечестные плакаты футуриствующих подлинными работами русских мастеров?
— Да, — соглашается П-ий, — этого я добился.
— Сто двадцать два миллиона! Вы думаете, что это и есть та самая сумма, за которую можно купить русское искусство?
— Я только предлагаю. Я знаю, что художникам становится трудно. Очень трудно.
— Спасибо, но я уезжаю за границу от этого трудного времени. Надеюсь, моему примеру последуют и другие. Однако, один сегодняшний день так мог переделать вас, друг мой. Что с Вами? Но я уеду без Ваших миллионов. У кого тут еще успели побывать Вы?
— Вы — первый, — был ответ.
— Спасибо. Поезжайте обратно. Я знаю Петербург.
Это была официальная часть разговора. Всего сейчас не расскажешь. Но я не тот, кто меняет друзей исподтишка, как зараженный бокал. В таких случаях лучше остаться без вина. Такова трагедия индивидуумов. П-ий — писатель. Я часто сиживал у него на Петербургской стороне. Книги, книги. Круглый стол. Темный абажур и милые речи. Столько души было в них, труда, любви. Как давно это было. И почему он не заходи<л> ко мне в Москве?”