Забавно, если дневника за 32-й год не существует (я видел тетрадь за 30-й, старик показал как приманку), в конце концов, бухгалтер мог пропустить этот фильм, проболеть, скажем. Думаю, скоро предъявлю старику ультиматум, и все выяснится.
Завтра вечером явится Аля. Так что придется надеть чистую рубашку и почистить зубы, еще остались. Говорит ли Тема по-русски?..”
Писать он старался как можно разборчивее, практически печатными буквами. Буквы выходили кривоваты.
В этом “Макдоналдсе” — кажется, он был самым первым в России — установили два компьютера с бесплатным доступом в Интернет. Он терпеливо дождался очереди, но взбираться на высокий табурет не стал, обратился к стоявшей за ним девушке:
— Не могли бы вы сделать мне одолжение, милая барышня? Наберите мне письмо.
Она покраснела и взяла протянутый листок.
Споро набрала текст письма, он перечитал. Отправила.
— Спасибо большое. Надеюсь, я не слишком много отнял у вас времени?
— Вы же в очереди стояли, какая разница, могли бы, конечно, и сами набрать, это не сложно, хотите, я вас научу?
— Нет.
— Почему?
— Ну… Как вам сказать. Если я буду набирать сам, я лишусь возможности поговорить с милой барышней, вроде вас. Или еще с кем-нибудь, кто там займет за мной очередь. К тому же я боюсь техники, у меня и мобильного нет.
— Даже у детей есть мобильники и у стариков, у моей прабабушки есть, ей, не знаю, лет сто.
— К ста годам я точно решусь.
— Мобильный обязательно надо иметь, тем более если вы один живете.
— Я живу один?
Она покраснела.
— Да, вы правы, я живу один.
— А дочка ваша приезжает?
— Иногда. Хотите взглянуть на моего внука? Там есть письмо, от третьего октября.
Он сам хотел посмотреть. Понял, что она не откажет.
— Славный. На вас похож. Правда.
— А я и не спорю. Хотя я в его возрасте был тощим. Я всегда был тощим. От нервов.
4
Рюмочная в сталинском доме. В полуподвале. Потолки высокие, на стене — мозаика: самолет в синем небе выше облаков. Полуподвал — выше облаков. Блики от ламп на кафеле мозаики, лампы раскачиваются, когда внизу, под землей, идет поезд, и в колеблющемся свете небеса на стене кажутся почти живыми. Или алкоголь так все преображает. За полуподвальными, высокими окнами идет мокрый снег. “Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей…” — произносит немолодой человек напротив него, тоже с рюмкой водки. Водку он выпивает, а бутерброд не трогает. Бутерброд с ветчиной и с ломтиком огурца лежит на блюдце.
— Это цитата. Стихотворение.
— Я в курсе. Могу даже продолжить.
— Не стоит. Я не к тому. Странное место эта рюмочная. Вы бывали здесь раньше? Я — нет. Но она так выглядит, как будто всегда здесь была и всегда будет. Поток времен уносит все, что угодно, только не ее. Здесь какая-то аномалия.
— Дом построили в пятидесятые. Так что ваше “всегда” даже на сотню лет не растянуть.
— С человеческой точки зрения, с человеческой. Здесь расположена наша с вами вечность. Будьте здоровы.
Он был лысый, в очках, худые запястья выступали из рукавов старого пальто. Он был его отражением в зеркале, он сам с собой разговаривал.
Взял еще рюмку. Не мог он вернуться с дня рожденья сестры трезвым.
5
Он налил в ведро воды. Старался ее даже не коснуться: от ледяного прикосновения он бы и сам заледенел. Намочил веник. Подмел сначала кухню, затем комнату и прихожую. Нагрел чайник. Уже теплой водой вымыл с порошком раковину, унитаз, ванну, мойку в кухне, затем полы в ванной и туалете. Посидел на кухне, передохнул. Надо было еще сходить за конфетами к чаю.
Без четверти восемь конфеты лежали в стеклянной вазочке. В чайник налита была свежая вода, две чашки вынуты из шкафчика. Он оделся в чистое, сидел в углу дивана. Смотрел на телефон. Часы стрекотали.
Через час с небольшим он спустился на третий этаж и позвонил к ней в квартиру.
— Вот что, — сказал он, проходя сразу в комнату, — я позвоню от вас.
Комната эта была прохладной, тихой. Она встала у притолоки, смотрела за ним.