Там, в глубине ее тела, мягко ворочалось влечение, и она знала, что в нужную минуту оно заполнит все его целиком.
Садовый инвентарь
Садоводство, сродни поэзии, одинокое занятие. Грабли, тачка, карандаш, совок, ластик... Копаешься в цветочной грядке, как в стихотворной строке. И на тебя сверху поглядывает Бог.
Путешествующие вместе
Человеческие пары на вокзалах и в аэропортах неизменно наводят на мысль об Адаме и Еве, только что вышедших с чемоданами в руках из райских кущ и озирающихся в поисках табло с расписанием.
Вон сколько их, платком вытирающих пот со лба, теребящих билеты и достающих губную помаду из сумочек, поглядывая через прозрачную стену туда, где самолеты сперва ползут по земле, как бодлеровский альбатрос, а потом, разбежавшись, забираются в запятнанное тучками небо.
Бывает довольно кинуть мельком взгляд на их поклажу на колесиках, чтоб угадать историю каждой.
Вот молодая красивая дылда курит тонкую сигаретку, пока коренастый спутник ее, чернявой шевелюрой с проседью как раз ей по загорелое, перечеркнутое лаковым ремешком плечо, все говорит и говорит, посверкивая золотыми очками, в мобильник, не то по-венгерски, не то по-португальски — выскакивает только по-русски “финансирование”, а остального не разобрать.
Или высокий старик в бейсболке, нежно-голубых джинсах и дорогих неновых туфлях на толстом ходу тычет в нужную сторону дамским зонтиком, показывая своей изящной старушке в белых брючках, всякий раз ставящей ноги в крошечных белых туфельках в третью позицию.
А эта совсем юная с бодрящимся пареньком, закатавшим рукава футболки по самые плечи, чтоб видны дивные мускулы на руках, — ах, влюбленность, а может, это само предвкушение путешествия зажгло блеск в ее глазах и даже, кажется, взбило и растрепало чуть вьющиеся волосы: так продавщица цветов заботливо дует на вынутый из ведерка ирис, чтоб распушить его, прежде чем вставить в букет.
Гонец
По пасмурной Москва-реке одиноко и упорно взбирается человек в каноэ. Словно далекий предок, когда тут в помине не было многоэтажных домов со статуями и гранитных парапетов и только лес обступал берега, он гонит вверх по реке свою простую лодку. Старательно вскапывая деревянным заступом бесконечную водяную грядку.
У моря
Добродушный улыбчивый Каин целыми днями сидел в шлепанцах за столиком на самом припеке, с непокрытой головой, подставив солнцу свою экзему, время от времени к нему подсаживались пощебетать девицы, одетые порой разве что в веревочку, прерывающую линию бедра, и он болтал с ними на каком-нибудь подходящем из множества известных ему по странствиям языков, вздымая при разговоре короткопалые руки в багровых пятнах, а потом они упархивали дальше — на пляж или к бассейну, и он опять оставался со своим бокалом пива один, приветливо поглядывая на публику сквозь зеленые очки.
Освобождение вещей
Далеко за полночь, когда улица окончательно пустеет, сверкающие хромом “ямахи” вырываются на волю из своих светящихся витрин и, вламываясь в соседние, с треском носятся по необъятным трехспальным кроватям, сшибают китайские вазы и напольные часы, а в винном бутике крушат батареи бутылок...
Белое-белое
Продавец творога в молочном ряду.
Округлый улыбчивый младенческий старикан в седых кудряшках из-под тугого докторского чепца. В подушке крахмального фартука и нарукавниках, пухлых как облака.
Все замерло, как в музее, сам он гипсовый и развешивает гипс, поддевая его лопаткой.
Или это ребенок ковыряет совком свой маленький сугробик?
Кафельная стена за спиной, снег за окном.
Мне из всех красок достались сегодня одни белила.
Двухфигурная композиция
Юная флейтистка всем своим тонким телом колебалась вместе с выдуваемой мелодией: музыка гуляла в ней, как ветерок в занавеске.
Поддерживая ее и не давая улететь, пышная аккомпаниаторша в летах раскидывала уверенные и равнодушные пальцы по плоским клавишам.
Твоя родословная
Мир подобен громадному залу, согреваемому лишь человеческим дыханием. Лепта всякого растворяется без следа. Но становится чуть теплее.
Ты вошел в уже надышанное помещение...