Эти звуки так многообразны и полны, что ввели в заблуждение, например, Мережковского. Мережковский говорит, что „для Некрасова мир более звучен, чем живописен и образен. Он лучше слышит, чем видит”. В том-то и огромнейшая сила Некрасова, что он художник в высокой степени, его контуры, линии, краски точны, правильны, подмечены тонко и непосредственно. Старик Майков сказал как-то мне о своих стихах: „Каждое мое стихотворение можно или нарисовать, или изваять”. Откройте наудачу Некрасова: образы, образы, образы, требующие иллюстрации».
В этом страстном пассаже хотелось бы обратить особое внимание на упоминание Майкова: Яблоновский много кого из русских классиков видел и знал, что делает его статьи, дневник, автобиографию и письма бесценным материалом для историка русской культуры.
…А вот что Яблоновский не любил, так это Советскую Россию. В отличие от многих обманутых Сталиным «мастеров культуры», он знал истинную цену тому, что происходило за железным занавесом. И постоянно писал об этом. Вот напоследок отрывок из его очерка «О Москве», написанного в качестве рецензии на очерки одного такого обманутого —журналиста Сергея де Гинзбурга «Жизнь в Советском Союзе»:
«Зарубежная пресса имеет право сказать, что, несмотря на свой весьма отрицательный вывод, который она уже вынесла о жизни в этой стране, из великого числа свидетельских показаний, судебных процессов, книг и статей, а также из жизни большевиков, действующих в различных странах Европы, она не раз добросовестно отмечала, что московское метро действительно умопомрачительно; удивлялась только, для чего понадобились эти мраморы, скульптурные решетки, статуи, порфиры и пол, в котором отражаются, как в зеркале, люди и предметы, — когда в самом существенном и необходимом имеются вопиющие недочеты.
В метро мужчины уступают очень редко место дамам: европейские капиталисты и буржуи, мы готовы объяснить это огрублением нравов, но де Гинсбург объясняет это более удовлетворительно, уравнением полов: советская женщина наравне с мужчиной исполняет все работы, подчас самые изнурительные, и не разумно ли поступает она сама, когда, по свидетельству автора, зачастую предоставляет место 12 — 13-летнему спортсмену, принимающего его без всякого стеснения?
А каким смелым сделался теперь сталинский верноподданный: на восторг, высказанный автором вагоновожатому по поводу московских зданий, он услышал:
— А у вас живут по 6 — 7 человек в одной комнате? А у вас обрушиваются то и дело стены домов?
И действительно, в нескольких сотнях шагов от роскоши и великолепия вы можете увидеть подлинное воспроизведение „последнего дня Помпеи”, но любоваться этим обычно можно лишь на задворках, что свидетельствует, разумеется, о развитии у граждан эстетического вкуса: не мешать же, в самом деле, непревзойденной во всем мире роскоши и красоте широчайших улиц, американских небоскребов, тянущегося на много километров вдоль Москва-реки необыкновенного парка отдыха и культуры имени Горького с картинами гибели и разрушения?»
Е л е н а Ш в а р ц. Габриэле Д’Аннунцио. Крылатый циклоп. СПб., «Вита Нова», 2010, 528 стр. («Жизнеописания»).
На первый взгляд эта книга абсолютно неожиданна. Впрочем, об этом говорили, пожалуй, все рецензенты. Почему большой и своеобразный и при этом — абсолютно непубличный и аполитичный поэт Елена Шварц пишет книгу о таком прямо-таки патологически деятельном писателе и общественном деятеле, как Габриэле Д’Аннунцио. Что тут причиной? Притяжение противоположностей? Попытка проникнуть в то, что недоступно? Просто любовь к яркой и мужественной экзотике? Теперь, наверное, мы уже этого никогда не узнаем.
Зато мы многое знаем о Елене Шварц. Вот, например, что пишет Валерий Шубинский в некрологе, завершающем книгу об Аннунцио: «В жизни она часто была уязвима, неловка. В ней была некоторая отчужденность человека, погруженного в никогда не прерывающуюся внутреннюю работу. Этой работе была подчинена вся ее жизнь, особенно в последние годы. Она редко без необходимости выходила из дома, избегала публичности, не высказывалась по общественным вопросам. Свободное время она посвящала чтению, домашним животным, без которых ее квартира была немыслима (последним ее товарищем был крошечный китайский пес Хокку), беседам с не слишком многочисленными друзьями. Тем интереснее ее обращение к судьбе поэта, который жил совсем иначе. Та барочная „избыточность”, полнота существования, которую Шварц обрела в своем творчестве, Габриэле Д’Аннунцио — любимцу публики, солдату и политику, любовнику и авантюристу — была присуща в жизни, в реальном посюстороннем бытии».