«Поэт», «артист» — таким образом Рейн закольцевал один из эпиграфов к «Батуму» — их два: кусок есенинского «Батума» и бальмонтовские строки «О мой брат! Поэт и царь — сжегший Рим! / Мы сжигаем, как и ты, — и горим!» («Я люблю далекий след — от весла…»), — Рейну в концовке его вещи понадобился Бальмонт. Не без намека на прегрешения символизма. То есть с народом все ясно, но существует еще и ответственность художника. Свою жизнь он видит так: «Вот враг мой мертвый — в церкви отпеванье, / вот первый друг на острове в лагуне, / вот лучший ученик в петле, / и мать моя стоит средь райских кущей, / моя страна в огне войны гражданской, / и я, предательски сдающий правду / во имя лжи… / Я — на своем кресте…». Стоит обратить внимание на «первого друга» и «лучшего ученика». Узнаются Бродский и Б. Рыжий. Их роли уточнены, несколько переменившись.
Преодоление акмеизма Рейн увидел в арсенале кинематографического фэнтези плюс немного Данте. Свою мысль о символизме он вынашивает давно, еще в 80-х пишет «Новый символизм», в котором обозначено ахматовское Комарово, а там: «И тогда вы объявитесь снова / под мессинскою пылью своей — / Александра истошное слово / и твой бред необъятный, Андрей, / и твой русский анапест, Валерий, / и твой римский распад, Вячеслав, / тот французский раскат устарелый, / что тянулся, к Верлену припав». Завершив сей блистательный перечень, он утверждает: «Я — последнее слово в цепочке».
Попытаюсь ответить на вопросы, заданные в начале этого разговора.
Какую картину мы имеем в результате деятельности премии «Поэт»? Поле русской поэзии едино.
Соответствует ли она действительности? Совпадает.
В каком соотношении находятся те фигуры, на которые направлен луч национальной премии? Кровно взаимосвязаны.
Произошел ли (пост)перестроечный взрыв? Отменил ли Кибиров Кушнера, а Гандлевский Чухонцева? Нет, конечно.
Премия обязательно будет меняться — Список закончится, подпирают новые люди, шлюзы прорвутся. Нет, «Поэту» не надо быть «Дебютом». Но если поле «Поэта» — зрелость, значительность и широкий охват, премиальные перемены должны произойти в скором будущем.
По-видимому, в сторону некоторого омоложения счастливых победителей.
[1] «Чрезмерный почитатель собственных способностей» (лат.).
[2] Морев Глеб. Пирров «Поэт». — ПОЛИТ.РУ: <http://www.polit.ru/article/2006/ 04/13/poet/> .
[3] Национальная премия «Поэт»: Визитные карточки. Составление, предисловие С. И. Чупринина. — М., «Время», 2010, стр. 41 — 58.
[4] Литота — стилистическая фигура, определение какого-либо понятия или предмета путем отрицания противоположного (Квятковский А. Поэтический словарь. М., «Советская энциклопедия», 1966, стр. 145).
[5] «Мне вспоминается, что в день смерти Окуджавы я как раз случайно оказался в Москве, а на следующий день мы с Гандлевским по какой-то забытой надобности отправились через Арбат и столкнулись с огромной толпой, охраняемой почтительными ментами, один из которых ввел нас в курс дела: „Окуджаву хоронят”. Таких слов и в таком тоне из уст правоблюстителя я не слыхал в жизни и больше не услышу — случается, как известно, раз в двести лет. Тогда мы еще раз взглянули на толпу, и Гандлевский сказал: „Байдарочники”» (Цветков Алексей. Кислород. Объяснение в любви. Сергею Гандлевскому. — «Воздух», 2006, № 3). Пока готовилась эта статья, обнаружилось новое свидетельство эволюции взглядов С. Гандлевского на прежние времена, в том числе на Окуджаву: «Надо было, чтобы рухнула советская власть, — и я почувствовал, что Окуджава — замечательный лирик, а вовсе не пресноватый любимец КСП. Поэтому я воспользуюсь сейчас случаем расписаться если не в любви <…> то в культурном поколенческом почтении» (Гандлевский Сергей. «Я — тот фонтан в ГУМе, у которого вы встретились». Беседу вел Дмитрий Бак. — «Московский книжный журнал / The Moscow Review of Books», 2012, 8 октября).