— Оправилась… — произносит Ирина Васильевна не сразу и вдруг заливается слезами. — Нету Феодосии Кирилловны…
— Как?.. — пугается мама.
— Выгнал, подлец.
— Как — выгнал?.. Что?.. Что вы имеете в виду?
— Сказал, чтоб убиралась отсюда. Чтоб ноги ее тут не было.
— Как же?.. Чем же она ему не угодила?
— Она тут вообще ни при чем, — объясняет Ирина Васильевна, промокая мокрое лицо подолом платья. — Святая женщина, единого слова поперек никогда не скажет. Только и думает, как бы помочь да услужить. Это чтобы мне досадить. Сказал, что ее присутствие разрушает его личную жизнь. Не может, видите ли, в одной комнате с тещей. Личную жизнь… Чтоб она провалилась, эта личная жизнь! Видеть его не могу. Было бы куда уйти, минуты лишней не задержалась бы.
— Ах, боже мой… — сочувствует мама. — Конечно, конечно…
— На такие жертвы пошла… Дом продала. Теперь и вернуться некуда.
— Где же она в таком случае? — недоумевает мама.
— У Болотниковых в няньках. По чужим людям ютится… Как собака… Собственные внуки заброшены, а она как нищенка по чужим углам. Мать… Она мне больше, чем мать! Объясните, посоветуйте, как после этого жить? Если бы не дети… — Слезы катятся у нее из глаз, она даже не обтирает их.
— Ужасно, ужасно, — бормочет мама. — Действительно, что за проклятье, что за жизнь собачья! Хуже собачьей…
Ругать Константина Ивановича она не решается, в особенности теперь, после того как он сосватал ей алеута.
Ика пытается выпросить у Александры Филипповны денег на кино. Александра Филипповна не дает.
— Кино ей! Для кого телевизор купили? Для тебя небось и купили. Сиди и глазей. Такие тыщи за него отдали, еще в кино бегать?!
Спорить не поможет, мы садимся и прослушиваем репортаж про достижения целинных первопроходцев.
— Хлеб всегда являлся важнейшим мерилом народного благосостояния, — ласковым доверительным тоном сообщает красавица дикторша. Вся страна влюблена в нее. — В целях увеличения производства зерна и дальнейшего подъема…
Недавно помер какой-то важный партийный работник, но о гражданской панихиде по радио объявили с тем же привычным оптимизмом и ликованием. Как будто о выступлении ансамбля песни и пляски.
Григорий Анисимович подтягивает стул поближе к телевизору и пристраивается рядом со мной.
— Работа по мобилизации людей на массовое освоение целины…
Александра Филипповна останавливается за спиной мужа и вопрошает с подковыром:
— Уселся? Сару свою высматриваешь? Высматривай, высматривай — мож, платочком тебе помашет.
Григорий Анисимович мрачнеет, но молчит.
“Сару” на самом деле зовут Симой, она работала в проектном бюро чертежницей. Александра Филипповна проведала, что у Григория Анисимовича с ней шашни, отправилась в партком и потребовала, чтобы проклятую потаскуху убрали с завода. А тут как раз подоспела целина, Симу вызвали, пригрозили, что за моральное разложение исключат из комсомола и уволят с такой характеристикой, что она света белого не взвидит, и велели немедля записаться добровольцем в передовой отряд целинников. Она и записалась. И хотя ее уже целый год нету в Москве, Александра Филипповна никак не может успокоиться.
— Небось на тракторе теперь пашет. В Москве не напахалась. А мож, лопатой управляет. На элеваторе подгребать доверили. А то по хозяйственной части картошку на кухне чистит. Там, говорят, девок нехватка, особливо таких гулящих.
— Ты заткни хайло свое поганое! — предупреждает Григорий Анисимович, не оборачиваясь.
— Не нравится? Чай, навестить намылился? Езжай, езжай, смотайся на недельку-другую, утешь зазнобушку.
Григорий Анисимович молчит.
— Шесть лет корячилась, учила его, паразита, — сообщает Александра Филипповна, перемещаясь за какой-то надобностью в противоположный угол комнаты. — На инженера выучила. И для чего? Для какой такой благодарности? Чтоб гулял от меня со своей шалавой. Не так себе шалавой — еврейкой! Кобель сраный! На жидовочку польстился. У ей небось слаще.