— Нравится? — спрашивает машинист.
— Очень.
— А куда едешь-то?
— Домой.
— Далеко дом?
— Да нет, тут, возле “Динамо”.
— А может, дальше с нами прокотишься?
— Нет, спасибо, мама ждет.
— Мама — это хорошо, — вздыхает помощник.
Поезд останавливается, машинист открывает дверцу кабины и выпускает меня на платформу.
— Счастливо вам, — говорю я, — было очень здорово.
— Приходи еще! — смеются они.
— Приду! — обещаю я.
Что ж, гора с горой не сходится, а человек с человеком…
— Приходи обязательно! — кричит водитель мне вслед. — Метро работает без выходных!
— Наконец-то!.. — вздыхает мама. — Двенадцатый час…
Час не двенадцатый, а первый. Я вышла из метро ровно в полночь. В метро часы никогда не врут, а наш будильник, как видно, остановился, мама этого не заметила и пропустила свой любимый прогноз погоды. Но не обязательно сообщать ей об этой невосполнимой утрате.
— Нужно замочить белье, — говорит она слабым страдающим голосом. Опять какие-то трагедии. — Нюра завтра придет стирать.
Я умираю хочу спать, но спорить с ней бесполезно. Никто, кроме нас, уже не устраивает дома больших стирок. На Хорошевке открылась прачечная, очень хорошая и совсем недорогая. Прекрасно стирают и гладят, возвращают белье аккуратно сложенным и завернутым в плотную коричневую бумагу. Красота! Но мама ни в коем случае не соглашается пользоваться услугами прачечной. Разумеется, как выпустить такое важное дело из своих рук! — в прачечной невозможно отдавать руководящих указаний.
Процесс подготовки к завтрашней стирке включает в себя наполнение детской оцинкованной ванночки теплой водой (ванночка устанавливается на сундуке в кухне). В кухне тоже есть кран, но только холодный, в холодной воде мыло не разойдется, поэтому воду нужно таскать ведрами из ванной комнаты. Затем нужно натереть это самое мыло на терке и разболтать в воде, затем погружать по списку одну вещь за другой.
— Подожди, подожди, — волнуется мама, — нужно же вытащить резинки из трико.
— Может, хватит уже вытаскивать резинки? — возмущаюсь я. — Сколько стоят десять метров резинки? Три рубля? Пять? Отец положил тебе в сберкассу тридцать четыре тысячи.
— Ты моих денег не считай! — отбивается она. — Растранжирить все можно.
Это уж точно… За этим дело не станет.
— А что это у тебя такой убитый вид? Случилось что-то?
— Да, случилось, — всхлипывает она. — Как ты догадалась? Выгнал, как собаку. Кричал, что я преследую его, шпионю за ним. На глазах у всех! Полный ресторан народу. Такое дикое унижение, форменное надругательство! Могла ли я помыслить, что доживу до этого кошмарного часа?! Ушла как оплеванная.
— Какого дьявола ты туда поплелась? Да еще в такой мороз?
— А что же делать? Что прикажешь делать? Дожидаться, пока он расфуфырит все денежки, потчуя своих пьяниц?
— Он ничего не может расфуфырить, деньги лежат на твоем счету.
— Не сомневайся, наверняка припрятал кругленькую сумму.
— Допустим. Ну и что? Свои припрятал, не казенные.
— Роман удается опубликовать раз в десять лет, а жить нужно изо дня в день!
— Голодная смерть тебе пока что не грозит. Он приносит тебе три тысячи зарплаты! И в этом году еще ведет семинар заочников в Литинституте. Плюс всякие мелкие гонорары.
— Гонорары пропиваются все до копеечки.
— Хорошо, пропиваются! Тебе-то что? Как ты себе это представляла? Что как только ты явишься, он, как проштрафившийся школьник, послушно покинет приятную компанию, встанет из-за столика, возьмет тебя под ручку, и вы, милая парочка, шерочка с машерочкой, потопаете на трамвайную остановку?
— Но должна же существовать какая-то мера воздействия!
— Зачем ты цепляешься за него? Не даешь шагу шагнуть!
— Он сопьется, он погибнет!
— Хочет спиваться — пускай спивается.
— Сдохнет под забором!
— Ты раньше сдохнешь, если не прекратишь гоняться за ним. Пожалей себя, успокойся. Стань наконец самостоятельным человеком, переводи своих алеутов или кого там еще.