— Если будем в аэропорту — надо взять, что ли…
Павел повертел стакан, ловя бродячий луч от зеркального шара.
— Хорошо, по крайней мере, что Серега — лучший друг нашего шефа. На горшок вместе ходили. Для друга-то постарается, в беде не бросит.
Сергей вяло возразил:
— Сейчас братья родные друг друга душат, режут и сдают за копейку… а тут какой-то друг. Были бы деньги — а друзей будет море…
Он безнадежно посмотрел в окно, на улицу, по которой, скособочившись, прополз припозднившийся рейсовый автобус, словно аквариум, с печальными призрачными лампами и уставшими пассажирами. За столом ощутимо возникли невысказанное желание сидеть в этом автобусе и зависть к пассажирам, которые мирно едут к родным очагам, вылезут на какой-нибудь остановке и будут добираться по темным улицам домой… Павел вслух быстро вывел резюме беззвучной беседы:
— Неизвестно, где спокойнее. В переулке тоже могут с карданным валом от ЗИЛа встретить и по балде вломить…
Павел покусал губу.
— Зря мы на открытом месте, — поведал он. — Надо было в кабинет.
Борис решительно замотал головой.
— Придут и спокойно в капусту покрошат. Здесь, может, постесняются.
— Кто постесняется? — выкрикнул захмелевший Павел. — Кого? Этих? — Он подскочил, и его поспешно удержали с двух сторон, пока он не попался на глаза разгоряченной деловой компании.
— В Москве давно не стесняются никого. Одногруппник сидел в ресторане, вошли двое с автоматами и давай стрелять в дальний угол. Застрелили кого надо и ушли. А он боролся между двумя желаниями: упасть мордой в пол… и сидеть с гордостью советского человека: мол, как? Я — и вдруг мордой в пол?..
Борис всплеснул руками:
— Не надо нервировать. Что в нашей ситуации позитивного?
— То, что наши шефы — может быть — мо-о-о-жет быть!.. — Павел многозначительно поднял палец. — Не пожалеют денег, чтобы наши трупы домой доставить.
Борис скрипнул зубами.
— Тьфу! Не наливать этому больше! Сбесился, что ли? Если у тебя нервы, как канаты, у других не железные.
Сергей, сосредоточив взгляд, по головам изучил личный состав вверенного ему соединения.
— Притормозите, — посоветовал он коротко. — Наберемся же до потери сознания. Как нас в аэропорт потащат?
Борис шумно вздохнул:
— Если приедут на аэродром везти — их задание, им выполнять. А если другие приедут — не мучиться…
— А не выполнят? На чужих не рассчитывай — самому контролировать надо.
— Ну вас, — Павел поднялся, гремя стулом. — Не говори, не пей…
— Ты куда?! — дернулись за ним приятели, но Павел уже взбирался на невысокий помост, имитирующий эстраду, где в углу лежали пыльные чехлы и стояло пианино.
— Я лучше поиграю. Зря я, что ли, музыкальную школу закончил…
Он откинул крышку пианино и, спотыкаясь, стал раскручивать табурет. Обозначил себя, отделившись от двери, охранник, напряг — на всякий случай — бицепсы, но, не видя явного нарушения порядка, выжидал. Уважаемому гостю не возбранялось поиграть на приглянувшемся инструменте. Другим уважаемым гостям случалось выкидывать коленца затейливей, чем невинный каприз выпускника музыкальной школы. Зато деловая компания благодушно зашевелилась. Некоторые, решив, что появился штатный музыкант, машинально полезли в карманы за бумажниками. Павел сел, чуть не опрокинув табурет, положил пальцы на клавиши, инструмент вякнул и жалко заблеял диссонирующими неблагозвучиями. Пианист, не переносящий фальши, инстинктивно поморщился. Он поставил ногу на хрустнувшую педаль и заиграл с места в карьер. Хрюкающие звуки взмыли в воздух, рассыпались, очистились и наполнили помещение хрустальными переливами. Вибрирующая тревога возникла, повисла под потолком, затихла и волнами, одна за другой перетекла в ясную печаль и меланхолическое смирение. Охранник встал по стойке “смирно”, на лицах деловых людей возникло внимательное, непонимающее уважение. Они не могли взять в толк, к чему в непритязательном баре, где разбавленные коньяки и кухонные запахи, где несет затхлым из коридоров и где неделю назад в диком угаре танцевали на стойке — такое явление. Кто-то пытался подняться, но соседи, дергая за пиджак, усадили, чтобы не мешал. В глазах бармена появился смысл, и он, сощурившись, воспаленно и враждебно следил за полетом Павловых рук над клавиатурой. Опухшее лицо пианиста странно контрастировало с трезвой гармонией звуков, которую он уверенно извлекал одним ему известным способом из расстроенного инструмента. Что-то еле заметно дребезжало — посуда или оконные стекла. Печаль стихла, растворившись в светлых полутонах, исполнитель азартно пробежал по клавишам, еле справляясь непослушными пальцами с пассажем, наклонился, и в воздухе воцарилась торжественная фатальная скорбь.