9 июля .
Каким-то образом попала в руки книжечка Андре Моруа «Франция». А там — очерк о провинции Перигор (Perigord) . С тех пор годы носились мы с идеей туда попасть, да все руки (ноги) не доходили. Наконец, сегодня едем: на неделю, на Наташин день рождения, а потом — через Париж, конечно, — сразу в Россию.
«Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали» (Достоевский о молодежи 40-х годов). С аналогичной «проникнутостью» и «ожиданием» я дожил лет до пятидесяти…
11 июля, воскресенье.
На базаре в Св. Киприане (а ночью — перед зарей — фосфоресцировало предзорье ). На региональном рынке — толпа, в храме — орган и несколько прихожан (впечатление такое, что просто с утра собрались его послушать). Перигор — куда мы сейчас попали благодаря эссе Андре Моруа — последний оазис Франции, не затронутый разрушениями Второй мировой, где ни пришельцев, ни новодела. Окно нашего отеля — на зелень, голубиные дали, густой куст лиловых колосьев лаванды (а в нем бабочки, пчелы).
Чистота несказанная и никакого плебейства.
Лаванда, розы, камелии, дубы окрест и холмы. Хозяин, хозяйка, две дочери, красота и покой. И никакой охраны, крыши , братков. У нас бы их всех давно перерезали.
2310. Звезда и молодой месяц сквозь сферическую древесную крону.
17 июля , 22 часа, Париж.
Вчера: родовое гнездо Монтеня; башня: внизу церковь, туннелем в стене связана с его спальней: чтоб — когда уже не вставал — мог слушать мессу. А в кабинете сохранилась латынь на балках. Закут, а там круглая дырка в камне — сортир философа. И — 14 тысяч туристов в год (на десять больше, чем к Руссо под Парижем). Продают билеты, и тут же дегустационный зал — вина здешнего виноградника. Это по-нашему: и отпробовал и купил две бутылки.
Не помню, выписывал ли из Фета (о 1861 годе): «Улучшение быта крестьян предпринято не в экономических видах, а в силу трансцендентных понятий свободы; против такого стимула возражать нельзя, так как человек большею частью работает духу» («Наши корни»).
«Народ еще не верит полной безнаказанности зла» — и этим спасается, писал Фет в пореформенное время.
А вот теперь , кажется, что поверил.
18 июля , воскресенье.
Сегодня днем восьмидесятилетняя старуха Парен (впрочем, когда звонит, представляется по-французски инфантильно: здравствуйте, это Таня Парен) возила нас на могилу своих родителей в деревню Вердело. Там на сельском кладбище — лишайными оспинами тронутая могила и крест: тут в земле они оба. Мать умерла в 60 с небольшим, вдовец женился потом на двоюродной сестре супруги Камю (своего друга). После кладбища в «родовом» запущенном доме со старыми телефонами, довоенной мебелью. На стене фото: пикник композиционно в духе Эдуарда Мане.
— Вот справа мама, рядом отец.
— А это кто?
— А это Камю с женой, а прилегла мадам Галлимар (жена издателя). Здесь в Вердело Камю прятался от немцев. Я рассказываю — никто мне не верит, мол, мы бы знали. Да потому и не знали, что он тут скрывался .
Надмогильная надпись: «Nathalie Parain (nee Tchelpanova) 1897 — 1958». Вот на деревенском французском кладбище — Челпанова . Брата расстреляли; могилы самого старика Челпанова на Ваганьковском не сохранилось.
«В 1959 году папа (Брис Парен) оделся похуже, чтобы не выделяться, и поехал в Переделкино к Пастернаку. Повез предложение от Галлимара издать „Живаго” и подарок от Камю — очень хорошие ручные часы. Пастернак сначала страшно испугался, замахал руками: не надо. Но потом взял и даже подписал свое фото. Папа, однако, вернулся во Францию от него обиженный — за такой прием».