2 Le Carr б e John. Our Game. London, 1995.
Кто я?
АЛЕНА ЗЛОБИНА
*
КТО Я?
К вопросу о социальной самоидентификации бывшего интеллигента
"Я счастлив, что я этой силы частица, что общие даже слезы из глаз. Сильнее и чище нельзя причаститься великому чувству по имени — класс " ... Лично я впервые испытала радость подобного причащения на первой большой выставке авангардного (условно говоря) искусства, случившейся в Измайловском парке 29 сентября 1974 года. За две недели до того разразилась пресловутая “бульдозерная” история: художники, не допускавшиеся в советские экспозиционные залы, решились раскинуть свою экспозицию под открытым небом, в Битце, где их поджидала землеройная техника, присланная якобы для “благоустройства территории”, — и разломанные, изувеченные работы были закатаны в грязь. Как оказалось, власти поступили опрометчиво: приглашенные художниками западные корреспонденты засняли варварский разгром, вспыхнул громкий скандал, вследствие которого и была разрешена выставка в Измайлове.
Вражьи голоса мгновенно разнесли эту весть по Москве, и в назначенный день, такой теплый и очаровательно безоблачный, что казалось — сама природа поддерживает нонконформистов, ликующие толпы хлынули в парк, где на травке, под сенью дерев, расположились художники. Дополнительную праздничность создавали выглядывавшие из-за каждого куста знакомые, с которыми можно было обменяться восторгами; но еще сильней радовало то, что и посторонние здесь воспринимались как знакомые, даже как друзья или родные — “свои”, короче говоря... В августе 1991-го это счастливое единение ощущалось с куда большей — поистине потрясающей — силой. Понятно: в Измайлове большинство из нас праздновало победу, добытую чужими руками, тогда как у Белого дома мы вместе узнавали значение слов “в борьбе обретешь ты право свое”. Что же до “класса”, о коем идет речь, то имя ему, естественно, было — интеллигенция.
Прошедшее время употреблено не случайно: утверждение, что интеллигенции больше нет, стало сегодня чуть ли не общим местом, и даже рассуждения на сию тему многим представляются устаревшими. Работая над статьей, я, случалось, рассказывала коллегам про свои планы — и нередко слышала в ответ: “Нашла о чем писать! Разве это новость?” Действительно: про кончину российско-советского интеллигента пишут уже давно; для примера можно вспомнить хотя бы высокоученую статью Л. Гудкова и Б. Дубина “Идеология бесструктурности”, опубликованную в 1994 году в журнале “Знамя” 1 и констатировавшую “немыслимо быстрое разложение” интеллигентской массы: “наиболее дееспособная часть интеллектуального слоя” двинулась в сторону “профессионализации”, а та, что продолжает считать себя именно интеллигенцией, выпала в осадок, “все больше замыкается в себе”, “становится все более провинциальной в буквальном и переносном смысле”.
Допустим; но возникает вопрос: чем же в таком случае стала эта самая “дееспособная часть”, к коей естественным образом причисляет себя любой более или менее успешно работающий профессионал? В статье, посвященной юбилею “Нового мира”, газета “Коммерсантъ” противопоставляет “интеллигентным аутсайдерам” (которые, понятное дело, и являются толстожурнальными читателями ) “новый, вестернизированный российский средний класс” (которому, разумеется, “нечего искать в этом издании”); в том же противопоставительном смысле употреблено и словечко “яппи”. Но разве принадлежность к “среднему классу” (то есть к социальной страте, имеющей “средний” уровень доходов), равно как и статус “молодого городского профессионала” (как буквально расшифровывается аббревиатура “YUP”), по определению несовместимы с традиционными культурными потребностями? Иначе говоря, разве желание зарабатывать деньги обязательно исключает желание читать современную “интеллигентскую” литературу? Пусть не насквозь, не взахлеб, как в прежние времена, — но почему какой-нибудь преуспевающий менеджер (программист, журналист и т. д.) не может между делом полистать какую-нибудь премированную новинку, напечатанную как раз в “Новом мире” или же в “Знамени”, которые часто делят между собой “Букеров” и “Антибукеров”?