И я вдыхаю левой ноздрей синеву,
и мороз, и солнце, январь-Москву,
купола и башни с крестом, да звездой,
да зарей левой вдыхаю ноздрей.
И в себе задерживаю — не дышу —
эту снежную на проводах лапшу,
и поземку, и подземку битком да с гудком,
да с ветерком сколь могу удерживаю животом.
И выдуваю правой — как из трубы! —
автомобилей взбешенные клубы,
и прохожих гирлянды, и небес голубей —
из глубей — вихри сизые голубей.
Брутальность, плотскость, утробность этого восприятия Москвы, гиперболическая огромность вдыхания левой и выдувания правой ноздрей, по сути, всего видимого мира — не конские ли это округлые, нервные ноздри? — жадность и безудержность варварской поступи по клубящейся и взвихренной “натуре”...
Чтоб опять и сызнова, любя и губя,
через себя протискивать, нанизывать на Тебя.
И трубить во славу дымную иль
кукарекать, взмыв на эфирный шпиль.
Гиппогриф прошел по Москве конской поступью и, взмыв куда-то в эфирное уже пространство, протрубил-прокукарекал над “целым мирозданьем” — но о чем? Не попытка ли это сразу же заявить о существовании или по крайней мере формировании Полищуком некоего нового стиля, восход которого приветствует это варварское “кукареку”? Во всяком случае, заданное с самого начала ожидание того, что в книге будет (по мере сил последовательно и внятно) развернуто свое “арс поэтика”, и очевидная барочность как самой “заглавной” химеры-гиппогрифа, так и первого же стихотворения в книге заставляют вспомнить публикацию стихов из тогда еще только готовившейся Полищуком книги “Гиппогриф” в приложении к “Независимой газете” (“Кулиса-НГ”, 2001, № 9 (68), 1 июня). Стихи предваряла статья самого Дмитрия Полищука, называвшаяся “О, да новому барокко”. “Пока героические авангардисты, — писал в ней Полищук, — вели „бои за постмодернизм” (по выражению аутентичного критика, за „место под солнцем”), новая генерация занималась выработкой собственного поэтического языка <...> который по многим приметам может быть назван „новым барокко”. На длящемся историческом переломе, среди культурных руин, хаоса образования новых структур и свалки смыслов барочные установки соединения разнородного, далековатого или несовместимого, поэтика контрастов и изобретательности стали не средством иронии или игры, но элементарной необходимостью построения связного <...> высказывания. Для „нового барокко” формы и структуры, культуры и тропы, мифы и реальности, языки и словечки, архаизмы и варваризмы, приемы и ужимки, нормативы и ошибки не только сеть, но и сам улов”.
Что ж, в контексте этого высказывания Дмитрия Полищука в некотором смысле манифестарный характер “Гиппогрифа” становится еще более очевиден. Хотя тут же следует оговориться: характер характером, но это еще (и слава Богу) не манифест. Точнее всего сказать, что есть весьма серьезно продуманная и основательно выстроенная книга стихов с подспудной, подчиняющей себе и выполненной — поскольку прочитываемой — сверхзадачей, которая на самом деле этой книги и шире, потому что касается проблемы “улавливания” и утверждения уже не индивидуального стиля автора (что было в первых двух книгах Полищука: “Петушка” и “Страннику городскому”), но стиля ни много ни мало всей “новой генерации”. В этом смысле и повторение в “Гиппогрифе” нескольких стихотворений из предыдущих книг выглядит вполне оправданным: подчиненные принципиально новой задаче в ряду новых стихов, они как будто приобретают оттенок и нового, отсутствовавшего прежде значения.
Так, например, широко известный “Плач по деревлянам”, перекочевав (как, надо сказать, и “Романс-баллада”) из предыдущей книги, встал последним стихом в триптихе “Три оды духовные”, которые в свою очередь оказались в “Гиппогрифе” “стакнуты” с... циклом “Ямбы 5”. Чтобы дать возможность вполне прочувствовать стилистическую контрастность такого сочетания двух разных, но стоящих рядом групп стихов, привожу наглядно:
Из времен в трудном слове днесь явленный, о, не
остави мя в темени, отче Симеоне!
Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий,
помилуй мя грешного! — бо аз есмь хороший,
аз есмь телок заблудший, в бездумье стоящий