ста дорог на стеченье, о кнуте молящий.
Дай же путеводного беспутному слова —
опричь слова нет в свете ничего иного.
(“Моление о слове”, “Три оды духовные”)
Звезда катилась по небу так долго,
что я примету вспомнил: загадать
мне нужно что-то... и успел. Желанье
ожгло тоскою прежней — пусть придет
еще стихотворенье. Так сбылось.
(“Еще желанье”, “Ямбы 5”)
“Члены” гиппогрифа и впрямь “сборные”, сочетание, казалось бы, не сочетаемых, какофонически не согласующихся элементов напоминает о “лошадиных перьях”, но ведь именно так и есть, собственно, так и должно быть, нам и была обещана “птицелошадь”. Следующие за “Ямбами 5” “Сонэцки” (неологизм, возникший из сращения “нэцке” и “сонета”!) только подтверждают, что в книге Дмитрия Полищука дан опыт реализации авторской установки на соединение несоединимого как стилистической, если не стилеобразующей идеи “нового барокко”, практикум его... И, приняв буйство форм — а метрическое разнообразие, лексическая щедрость и строфическое богатство, если не сказать виртуозность, в поэзии Полищука отмечались критикой давно и не единожды, — приняв их не только как данность и индивидуальное свойство поэта, но именно как заданность, уже не станешь удивляться сочетанию в книге од с романсами и даже “Цыганочкой”, строгих октав, сапфической строфы — с верлибром, соседству кн. Шаликова и Т. С. Элиота в эпиграфе к “Последним полетам, или Гиппогрифу”, загадочному определению, видимо, жанра: “складень архетипа” (“Змей и битва”) или такому чтению Платона (“Отрывок”):
Лежали в постели, обнявшись, читали Платона;
“Пир”, разумеется, “Пир”, — что же еще нагишом
можно без устали вслух? —
с последующим превращением двух в одно андрогинное целое, говорящее о себе уже и в мужском, и в женском роде одновременно:
...мне, — дважды блаженной/блаженному, счастья дана
сила такая была, что и смерти б уж не рассечь, но
небу, шуткуя, — ужо! — угрожал я перстом,
о муках творенья уже я страдала беспечно...
Кстати, такое смещение в одном стихотворении источника речи, а соответственно и точки видения, похоже, характерно для манеры Полищука, оно встречается, помимо “Отрывка”, и в упоминавшемся уже “Плаче по деревлянам”, на самом деле структурно построенном как диалогическая система: хор деревлян — отвечающий ему лирический герой, хотя диалог этот сознательно недовыявлен, что придает ему характер как бы внутреннего звучания; и в завершающем цикл “Змей и битва” стихотворении “Битва”, где сначала речь ведется от лица витязя-змееборца, затем от внеличного повествователя, потом от лица змея и, наконец, от имени девы, что синтаксически не проявлено никак или, точнее, все это сознательно слито в единый поток общей, нерасчлененной речи витязе-змее-девы, к каковому чуду приращивается еще и авторское “я”.
Был враг мой стозевен и лаял,
а девы — безмолвны мольбы.
Но скоро коня оседлал я.
Взлетая, конь встал на дыбы.
...................................
И витязь чрез бездну пустую
зарницей стремится с высот.
Он белу красу молодую
от гадкого чуда спасет.
...................................
Он бьет точно в яблочко, в завязь,
где — смерти иглою прижат —
убогим червем извиваюсь
аз — недоразгаданный гад.
Вот всадник над битвою, гневен,
застыл, потрясая копьем...
Был изверг озорен, стозевен,
и жертвой была я при нем.
...................................
И точно так же, как в приведенных примерах в пространстве одного стиха разные персонажи-лица соединяются в синкретичное целое единой авторской речи, внешне разностильные, пестрые части книги образуют странное, химерическое, но законное единство “Гиппогрифа” в пространстве авторской идеи о поэтике контрастов, представляя urbi et orbi книгу-свод разнообразных, едва ли не всевозможных форм (отчасти тем самым продуцируемого) некоего стиля, собрание его поэтических образцов и канонов — в созданной московским поэтом Дмитрием Полищуком хрестоматии нового барокко.
Павел БЕЛИЦКИЙ.