— ...Через десять минут! — бросил трубку. Время пошло. По комнатам заметался, одежку хватая. Вот и силы пришли: через полгорода взялся промчаться за десять минут. Вот только на чем, интересно? На крыльях любви?
На бегу на батю наткнулся: прочно стоял, коридор загораживал.
— Слушай... — сморщился...
Ну?
— Ты обещал меня сегодня к зубному свести!
— М-м-м.. К зубному? Завтра — хорошо?
Сдвинул его, побежал. На самом деле я уже где-то в районе Лавры должен находиться! Батя обиделся. И так уже стонет душа: ничего хорошего нельзя сделать, не сделав плохого... додумать эту блистательную мысль некогда, не до мыслей сейчас.
Тяжело дыша, выскочил на улицу. Третье дыхание. Поглубже будет второго и даже — первого. И довольно еще энергичное... по сравнению с четвертым.
Так! — крутился на углу — троллейбусы, царственно-медленные, отметаем с ходу — на них я не скоро доберусь. Тачка! — руку взметнул. Не останавливаются. Не любят беды. А ты явно бедственно выглядишь: развязаны шнурки, рубаха свешивается до колен из-под куртки. Кому такой нужен? Люди нормально хотят жить — это понятно, а твоя ненормальность отпугивает. Хорошо хоть это просек. Семафоря одной рукой, другой рубаху запихивал — но мало свой облик улучшил, не останавливается никто.
Тормозить их надо властно, неторопливо — сразу останавливаются. Но не нажить мне уже эту стать.
— Эй! — Конь прямо на тротуаре, надо мной: бешеные глаза навыкате, из ноздрей пар. Сколько раз я возмущался ими, “бедным Евгением” себя чувствуя, на которого Медный всадник наезжает. Эти Медные задницы достали уже!
— Поедем, дядя? — нагло произнесла. Славная у них реклама: “или задавлю”.
— За десять минут за Лавру домчишь?
— Не фиг делать!
Лет шестнадцать — восемнадцать, наверно, ей — а уже бизнес собственный, под седлом. Лошадь, слегка дымящаяся, накрыта добротным “чепраком”, по-нашему — одеялом. Ты вот прошляпил жизнь свою — а эти, может быть, все и возьмут.
— Прыгай! — выпростала ножку в кроссовке, освободила стремя. Схватился за дугу седла, вознесся. Раскорячился, держась за седло, на широком теплом заду лошади.
— Геть! Геть! — амазонка звонко кричала. Я стыдливо молчал. Заняться ее воспитанием — потерять темп. Но — прямо наезжает на людей, те испуганно шарахаются. Мчит прямо по тротуару! А ты бы хотел — среди машин? И вообще, если бы не ехали с Бобом через Валдай, не видели бы там его амазонок — вряд ли и к этой бы сел. Но — с кем поведешься! На шестьдесят третьем году приходится пересматривать свои этические и эстетические принципы — такая уж у нас динамичная жизнь. Ни думал ни гадал, что такой грязный бизнес буду поддерживать: лошадь подняла на скаку хвост, и сочные “конские яблоки” зашлепали. Уберу... потом? — подумал вяло.
— Ну, куда? — обернулась она: взгляд почти такой же бешеный, как у коня.
Глянул: уже купола Лавры над нами!
— ...В Бехтеревку мне!
— Так бы сразу и сказал... дядя!
Другой бы слез, наверное. Перешли на галоп.
Темные пошли места. Но зато — просторные. Гуляй-поле, вольная степь! “Мы красные кава-леристы, и про нас...” Успели-таки!
— Тпр-р-р!
Успели. Только вот — к чему?
— Сколько я должен тебе? — уже из лужи к ней обернулся.
— А сколько совесть подскажет, — усмехнулась.
Совесть, оказывается, по-прежнему в цене!
Пошел через парк, почему-то медленно. Почти все уже “багровые сердца” слетели с веток, наделись на пики кустов. Образ этот подальше засунь — роман “из благородной жизни” вряд ли придется тебе писать.
Позвонил, вошел в тусклый коридор. Вот где твои герои. Бродят, как тени в аду. Твоя нынешняя “партия”.
— Вы мне звонили? — у фигуристой дежурной спросил.
— Попов? Вон ваша супруга.
— Где?
Похоже, я на скаку несколько идеализировал ее. Довольно холодно на меня глянула. Ясно. Когда скандал ее насчет “кражи” (и, видимо, связанных с этим надежд на покупку бутылки) не прошел, сразу же потеряла интерес к жизни, в том числе и ко мне. На фиг я ей, собственно, нужен, если ей самого главного не могу дать? В “предательстве” моем сразу убедилась: видит, что я ничего не принес.