— Поверните направо и жмите на запад, — говорю я, потому что один знаю, кто эти покойники, и не боюсь их. — Сейчас вы претесь на юг. Вам нужен компас... Утром определитесь по солнцу...
— С кем ты говоришь? — поворачивается ко мне Миша. — Там никого нет! Мы чуть не расколотили машину...
— Танк, — говорю я, потому что вижу танк впереди, как свои собственные руки. — Танк, ты что, не видишь?!
— Да какой танк, к чертовой матери, тебя уже просто глючит на каждом шагу!
— Меня глючит?
— Да.
— Ну если ты не врежешься в него, я поверю тебе.
Миша спокойно заводит мотор и трогается. Мы проходим сквозь танк как сквозь туман и вновь оказываемся на темной дороге, где дальний свет упирается только в желтые пятна освещенного пустого шоссе.
— Ладно, — говорю я, — я потом тебе объясню, что это было. Развоплощение.
— О’кей, — соглашается Миша и прикуривает очередную сигарету. — Ты мне лучше вот что объясни: ты-то совсем уже развоплотился или все-таки думаешь поправляться?
— Я не мог развоплотиться за одну ночь. Проходы во времени... Впрочем, бог с ним, объясни, в чем дело.
— Мне нужен помощник. Ты сможешь торговать холодильниками?
— Думаю, да.
— Это монотонная работа.
— Я думаю, мне понравится их развозить.
— А ты хоть раз видел нормальные холодильники?
— Знаешь, мне понравятся любые, кроме морга. После этого случая ты должен меня понять.
Минут десять мы едем молча.
Последняя свеча
Коробов Владимир Борисович родился в Тобольске в 1953 году. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор-составитель книг “Путешествие к Чехову” (М., 1996), “Прекрасны вы, брега Тавриды. Крым в русской поэзии” (М., 2000). Стихи публиковались в “Новом мире”, “Дружбе народов”, “Континенте” и других журналах и альманахах. Живет в Москве.
* *
*
Багряным окроплен вином,
снежком январским оторочен —
шиповник замер за окном,
склонивши ветки у обочин.
И странно-беспокойный свет
от ягод лег в снегах окрестных,
как будто кровянится след
твоих, Господь, мучений крестных.
* *
*
На улице метелица
гуляет, мельтеша.
Глядишь, еще шевелится,
болит еще душа.
Заблудшая? пропащая? —
прохожим невдомек,
на самом дне таящая
небесный огонек,
что с силою нездешнею
несет бессмертный свет
сквозь плоть окоченевшую
и жизни этой бред,
чтоб совесть в ярком пламени
сияла, горяча, —
в пустой и зябкой храмине
последняя свеча.
* *
*
Б. Викторову.
Опять зима, зима, зима.
И снег сырой и грязноватый
укрыл озябшие дома,
как елки, прошлогодней ватой.
Опять друзья ушли в запой,
пичуги в гнездах притаились,
замысловатою резьбой
опять катки засеребрились.
Ну что ж! И ты себя уважь,
достань заветную заначку,
непозволительную блажь
осуществи, махнув на дачку
пустую...
Канет за лесок
грохочущая электричка
(так чиркает о коробок
последняя средь ночи спичка),
а здесь такие терема
возвел мороз — аж стынет в глотке,
и кажется — сойдешь с ума
от неба, звезд, любви и водки.
* *
*
Уже ты, брат, заматерел:
легко и просто
глядишь на Божий мир в прицел
креста — с погоста.