Забавно, что здесь никак не отитанить Федора Павловича — не получится. Как ни старайся, а все одно — старческое, сладострастное, слюнявое бормотание. Ведь ничего плохого, паскудного он не говорит — наоборот! Здесь — французистость, рыцарственность, кавалерство, канальство — черт возьми! А вот поди ж ты — интонация подводит.
По делам (спешу заметить! — по делам, а не для удовольствия) занесло меня на выставку французского эротического фотографа Эрве Леви “Уроки соблазна”. Бродя среди черно-белых застывших мгновений “вечно женственного”, я (бывает же!) напоролся на... Карамазова-старшего, то бишь прочел высказывание фотографа: “Каждая женщина даже не подозревает, как она прекрасна, — вот девиз моей работы!” — и Федор Палыч вспомнился с ходу — тот самый, с “мовешками” и “вьельфильками” и любовью к Франции и...
Но отчего же и почему же (подумал я) то, что во французской традиции звучит так рыцарственно и галантно, в России дребезжит таким старческим тремоло? Бррр... Повторюсь — не представляю, как даже адвокатствующий Федор Палычу артист сыграл бы означенный монолог про “мовешек”? Скандал в монастыре — можно сделать так, чтобы зритель почувствовал симпатию к Федору Палычу, а вот его реверанс по адресу “эвиге вайблихкайт” — нипочем.
Заклятие Набокова, или Дон Жуан на иезуитской сцене. Кажется, лучше всех эту ситуацию понял и объяснил Набоков в “Постскриптуме к русскому изданию” “Лолиты”: мол, все “мужицкое, грубое, сочно-похабное выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски”, но “все относящееся... к противоестественным страстям становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма”. Я бы даже рискнул расширить и уточнить набоковский индекс: “сочно-похабное”, то есть — назовем чудовище его собственным именем — порнографическое, по-русски срабатывает, а “интимно-неприличное”, эротическое — ни под каким видом. Генри Миллера все переводы — хороши, а Лоренса, как ни старайся, — все одно получается такая гадость, что поневоле задумываешься: а может, и по-английски тоже... не фонтан?
“Лука Мудищев” гениален во всех его проявлениях, а любое описание страстной физической любви всерьез у русских писателей, если без умолчаний, — или гинекологический кабинет, или мистическая чушь. “Моя девушка работала как помпа” — хорошо ведь, правда? А мистические искры из глаз и переполненность электричеством в области паха как-то не убеждают. Сдается, что об этом по-русски можно писать только шутя. В том же “Постскриптуме...” есть у Набокова удивительная мистическая — ей-ей! — мистическая обмолвка? проговорка? а может, заклятие это у него такое? — словом, одно всего предложение, одна всего фраза есть у Набокова в том “Постскриптуме...”, имеющая отношение к русской традиции эротического, порнографического, неприличного: “Мне трудно представить себе режим, либеральный ли или тоталитарный, в чопорной моей отчизне, при котором цензура пропустила бы „Лолиту””.
Речь, стало быть, не о режиме, а о некой мощной традиции, соблюдаемой что при либерализме, что при тоталитаризме. Мне всегда казалось, что здесь насмешливый агностик (недаром все ж таки со всем своим юмором взявший зловещий псевдоним птицы рока) оставил за текстом настоящее заклятие: перевожу “Лолиту” в расчете на такую ломку национального менталитета, рядом с которой Октябрьский переворот — просто невинная детская игра... в крысу. И ведь издали! И ведь ломается!
А все одно — порнуха у нас получается лучше, чем ироничная нежная эротика. Любой намек на эротизм у нас убивает всякую мягкость, всякую нежность, всякий человеческий юмор. Джон Донн, обращающийся к отдающейся ему женщине: “Я — твой Колумб, Америка моя”, — вот тамошний эротический юмор. У нас — эротический юмор связан не с Великими географическими открытиями, а с дракой, насилием, боем. Недаром Иван Барков был автором “Оды кулачному бойцу”; недаром русская порнографическая поэма “Лука Мудищев” описывает половой акт как смешное убийство; сексуальное в этой поэме оказывается смертоносным. Василий Розанов потому и срывался на неубедительную истерику в письмах и статьях: “Вся нежность — из ...” (фаллоса), что какая тут нежность, коли уже написан “Лука”, где “Лука воспрянул львом свирепым и длинным ————, словно цепом, Матрену по башке хватил”.