Так, например, широко известный «Плач по деревлянам», перекочевав (как, надо сказать, и «Романс-баллада») из предыдущей книги, встал последним стихом в триптихе «Три оды духовные», которые в свою очередь оказались в «Гиппогрифе» «стакнуты» с… циклом «Ямбы 5». Чтобы дать возможность вполне прочувствовать стилистическую контрастность такого сочетания двух разных, но стоящих рядом групп стихов, привожу наглядно:
Из времен в трудном слове днесь явленный, о, не остави мя в темени, отче Симеоне! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! — бо аз есмь хороший, аз есмь телок заблудший, в бездумье стоящий ста дорог на стеченье, о кнуте молящий. Дай же путеводного беспутному слова — опричь слова нет в свете ничего иного. («Моление о слове», «Три оды духовные») Звезда катилась по небу так долго, что я примету вспомнил: загадать мне нужно что-то… и успел. Желанье ожгло тоскою прежней — пусть придет еще стихотворенье. Так сбылось. («Еще желанье», «Ямбы 5»)«Члены» гиппогрифа и впрямь «сборные», сочетание, казалось бы, не сочетаемых, какофонически не согласующихся элементов напоминает о «лошадиных перьях», но ведь именно так и есть, собственно, так и должно быть, нам и была обещана «птицелошадь». Следующие за «Ямбами 5» «Сонэцки» (неологизм, возникший из сращения «нэцке» и «сонета»!) только подтверждают, что в книге Дмитрия Полищука дан опыт реализации авторской установки на соединение несоединимого как стилистической, если не стилеобразующей идеи «нового барокко», практикум его… И, приняв буйство форм — а метрическое разнообразие, лексическая щедрость и строфическое богатство, если не сказать виртуозность, в поэзии Полищука отмечались критикой давно и не единожды, — приняв их не только как данность и индивидуальное свойство поэта, но именно как заданность, уже не станешь удивляться сочетанию в книге од с романсами и даже «Цыганочкой», строгих октав, сапфической строфы — с верлибром, соседству кн. Шаликова и Т. С. Элиота в эпиграфе к «Последним полетам, или Гиппогрифу», загадочному определению, видимо, жанра: «складень архетипа» («Змей и битва») или такому чтению Платона («Отрывок»):
Лежали в постели, обнявшись, читали Платона; «Пир», разумеется, «Пир», — что же еще нагишом можно без устали вслух? —с последующим превращением двух в одно андрогинное целое, говорящее о себе уже и в мужском, и в женском роде одновременно:
…мне, — дважды блаженной/блаженному, счастья дана сила такая была, что и смерти б уж не рассечь, но небу, шуткуя, — ужо! — угрожал я перстом, о муках творенья уже я страдала беспечно…Кстати, такое смещение в одном стихотворении источника речи, а соответственно и точки видения, похоже, характерно для манеры Полищука, оно встречается, помимо «Отрывка», и в упоминавшемся уже «Плаче по деревлянам», на самом деле структурно построенном как диалогическая система: хор деревлян — отвечающий ему лирический герой, хотя диалог этот сознательно недовыявлен, что придает ему характер как бы внутреннего звучания; и в завершающем цикл «Змей и битва» стихотворении «Битва», где сначала речь ведется от лица витязя-змееборца, затем от внеличного повествователя, потом от лица змея и, наконец, от имени девы, что синтаксически не проявлено никак или, точнее, все это сознательно слито в единый поток общей, нерасчлененной речи витязе-змее-девы, к каковому чуду приращивается еще и авторское «я».
Был враг мой стозевен и лаял, а девы — безмолвны мольбы. Но скоро коня оседлал я. Взлетая, конь встал на дыбы.……………………………..
И витязь чрез бездну пустую зарницей стремится с высот. Он белу красу молодую от гадкого чуда спасет.……………………………..
Он бьет точно в яблочко, в завязь, где — смерти иглою прижат — убогим червем извиваюсь аз — недоразгаданный гад. Вот всадник над битвою, гневен, застыл, потрясая копьем… Был изверг озорен, стозевен, и жертвой была я при нем.……………………………..
И точно так же, как в приведенных примерах в пространстве одного стиха разные персонажи-лица соединяются в синкретичное целое единой авторской речи, внешне разностильные, пестрые части книги образуют странное, химерическое, но законное единство «Гиппогрифа» в пространстве авторской идеи о поэтике контрастов, представляя urbi et orbi книгу-свод разнообразных, едва ли не всевозможных форм (отчасти тем самым продуцируемого) некоего стиля, собрание его поэтических образцов и канонов — в созданной московским поэтом Дмитрием Полищуком хрестоматии нового барокко.
Павел БЕЛИЦКИЙ.