Историки театра убеждают нас в том, что нового в этом не много. Что так уже было и что примерно так мелодраматическая инъекция изнутри размывала чистоту классицистической трагедии.
Обращение к перипетиям большой истории большого искусства как-то утешает, не позволяет торопиться с выводами о нашей нынешней бесчувственности, о неспособности постичь и всерьез передать муки чувств, бездны страданий и простодушный смех.
Кинообозрение Натальи Сиривли
ГОЛОЛЕД
Пионеры потребительской цивилизации — мальчики и девочки, окончившие школу в эпоху демократической смуты и начавшие самостоятельную жизнь в стране, вдруг очумевшей от изобилия буржуазных благ; молодые люди, сделавшие успешную карьеру банковских клерков, специалистов по менеджменту, рекламных агентов и глянцевых журналистов; отважные завсегдатаи модных кафе, ночных клубов и дискотек, — им выпало на долю быть первыми!
Первыми, кто свято уверовал, что главным мерилом жизненного успеха является солидная зарплата в у. е., престижный автомобиль и возможность покупать шмотки в Париже и Лондоне, а не где-нибудь в Лужниках. Первыми, кто испытал на собственной шкуре новый изматывающий способ существования с гонкой по кругу между дневным напряжением офиса и ночным героическим прожиганием жизни. Первыми, кому удалось добиться осуществления Великой новорусской мечты.
Сейчас им под тридцать или за тридцать. Они уже подустали и принялись подводить итоги. Теперь они пишут книжки и снимают кино про себя.
В минувшем году появилось сразу несколько таких фильмов о новых богатых, баловнях Фортуны, отличниках потребления.
«Одиночество крови» Р. Прыгунова — невнятный триллер, где замороженно-стильные персонажи, разъезжающие на безумно дорогих иномарках и сосредоточенно выжимающие сок из оранжевых апельсинов на синей кухне, совершают между делом довольно странные вещи: изобретают лекарства, испытывают их на прекрасных девушках-добровольцах, а затем хладнокровно отправляют на тот свет несчастных жертв неудачного эксперимента. Впрочем, этот выморочный сюжет воспринимается тут как не слишком удачный повод для демонстрации каких-нибудь роскошных сапог на шпильке, дизайнерских интерьеров, блестящих серебристых авто и прочих недоступных простому смертному предметов материальной культуры.
Картина «В движении» Ф. Янковского на первый взгляд ближе к реальному времяпрепровождению людей из элитарной тусовки. Жизнь героя — модного журналиста, разрывающегося между клубными вечеринками, случайными связями, семейными скандалами и стремлением к «чистому и высокому», отмечена даже некой тенью «морального беспокойства». Однако при ближайшем рассмотрении «тень» оказывается позаимствованной из «Сладкой жизни» Ф. Феллини вместе с доброй половиной сюжетных ходов, ситуаций и эпизодов. Так что в данном случае «кино про себя» богатые мальчики делали, воспользовавшись классическими «папиными» лекалами, как бы не смея или подсознательно избегая вытаскивать на экран свой собственный опыт.
«Гололед» М. Брашинского — фильм, возможно, наиболее оригинальный, выстраданный и честный в этом ряду (и потому, вероятно, столь обескураживающе саморазоблачительный). Брашинский — не «сын известных родителей». Он сам — известный кинокритик, человек взрослый и с биографией. Прежде чем стать модным обозревателем журнала «Афиша», Михаил Брашинский, как сказано в пресс-релизе, «служил проводником Октябрьской железной дороги, официантом в турецком ресторане, диджеем на Бурбон-стрит в Нью-Орлеане и профессором нескольких нью-йоркских университетов». Так что место в когорте счастливчиков досталось ему не по праву рождения, а в результате упорного труда и личных усилий. И к задаче запечатлеть на экране образ своего сумасшедшего времени, своего поколения, одержимого лихорадкой успеха, он отнесся со всей серьезностью — как к миссии, делу жизни.
«Гололед» (блестящая работа оператора А. Федорова) снят так, как в России кино еще не снимали (в мире, правда, так снимают уже лет десять): острый, резкий монтаж, напоминающий ранние фильмы Вонга Карвая; визуальная ткань, сшитая из стремительно мелькающих и с трудом фиксируемых сознанием обрывков изображения — ослепительные полосы света, холодные блики, сверхкрупный план лица, встык смонтированный с вращающимся рисунком автомобильной покрышки… За всем этим — лихорадочно-рваный ритм восприятия, безумный бред огромного города, отданного на растерзание сомнамбулам-конкистадорам.