— Ничего… сожрете! — неуверенно бормотал он.
И у отеля, где парковались мы, чувствовалась та же самая брезгливость.
Перед комиссией Боб, волнуясь, ко мне в номер зашел:
— Глянь-ка: носки вроде не в тон?
— Не — вроде в тон, — пытался взбодрить его я.
Боб подошел к зеркалу, в глаза себе глянул:
— Ну что? Бздишь, суколюб?
Доложили на комиссии. И — выгнали нас. «Для принятия решения». Никто даже не захотел выйти на печку нашу взглянуть!
— Из золота им, что ли, — бормотал Боб, — печку надо было сварить?
Шведам отдали наши сучья! У них даже и печки такой нет! Через пару лет сляпают только. А пока наши сучья в наших реках гнить будут, воду отравлять. Зато печка у них будет — тип-топ, не стыдно в любую виллу поставить. Хоть в Швеции, как сказал Боб, и нет вилл: дурным тоном это считается, признаком воровства. Едешь и едешь по Швеции, и сплошь — скромные деревянные домики, оставшиеся им к тому же от предков. И им это в самый раз. Это наши стараются, для своих вилл — чтобы шведская печка у них стояла.
Горе просто! А как волновался-то Боб, готовился! Носки-то, может, оказались и в тон, но вот мы оказались «не в тон». Вечером разбрелись по номерам. Часов в девять я позвонил ему. Боялся — вдруг он опять устроит побоище в кабаке, как тогда, когда мы с ним из Африки добирались. «Ура, мы ломим! Гнутся шведы»?
— …Алло, — тихий, словно не его голос ответил.
Теперь еще миллионер у меня на руках!
— Ну как настроение? — бодро произнес я. — Может, того?..
— А, это ты, — произнес он тускло. — А я думал, это бляди опять.
Да, с этим здесь хорошо. И накануне всю ночь звонили без передыху — но тогда мы волновались, готовились, сочиняли доклад. «Плакала Саша, как лес вырубали!» — с этого Боб, по моему совету, сообщение начинал. А мое эссе «Сучья» и не дослушали даже! Так что той ночью не до этих было. А теперь — уже не до них! Только мы с ним пожелали друг другу спокойной ночи — сразу звонок.
— Можно к вам зайти?
— А вы кто?
— А я Люба. — (Смешок.) — Любовь.
Любовь нечаянно нагрянет! И некстати, как всегда. Была уже у меня любовь — теперь надо разбираться с ней в нервной клинике.
— Извини, Люба. Нет настроения, — в трубку сказал.
— Так, может, появится? — Снова какой-то странный смешок.
Марихуаны, что ль, накурилась?
— Нет! — Я злобно кинул трубку.
Тут же — снова звонок. Выходит, не обиделась? Или — то новая уже, еще не обиженная?
— Алло.
— Ты чего там? — Голос женский, но грубый. — Залупаешься? Сейчас огребешь!
Выселять будут? Или так убьют? Трубку повесил. Снова звонок!.. Соглашаться? Представил вдруг, как Нонна лежит, в душном пенале.
Стал розетку искать, чтобы выдернуть. Но где же она? Столом, умники, задвинули. Встав на колени, яростно дергал стол. На третий дерг он вдруг поддался легко и чмокнул прямо углом мне в зубы. Сразу кинул туда язык… Шатается! Во, плата за честь — переднего зуба лишился! Но выдернул провод, как герой-связист! Укутал зуб в кошелек. И задремал спокойно. Пусть теперь только сунутся! Зуб за зуб!
Раньше бы обязательно вляпался в историю!
В чем сила несчастья — начисто выжигает всю дрянь.
Из Москвы не могли выбраться три часа, на выезде — пробки. Работают сотни машин, воздух аж сизый от бензина! Вздыхали с Бобом. Мы тоже, увы, вносим свою грязную лепту. Но мы хоть пытались что-то изменить!
Вырвались наконец на простор. Чуть вздохнули. Перелески, холмы. Ныряли с горы на гору, и наш железный коняга сзади ржал.
Ничего! Пока мы его тащим — а там, глядишь, он нас повезет!
— А денег я тебе все равно дам! — произнес Боб упрямо.
…Впервые заметил вдруг, что в больницу как-то уверенно иду. В одной из первых бесед доктор Стас высказал мнение, что нет у меня «морального веса», чтобы Нонну спасти. Есть у меня моральный вес! И к тому же — материальный! — пощупал карман.
Переобулся у входа в тапочки, повесил пальто, не спеша по коридору пошел. Самодовольно дыркой от зуба что-то насвистывал. Ранение как-никак! Стас с удивлением на меня посмотрел: так я еще тут не ходил. Я поклонился спокойно. «Зайдите… попозже», — Стас пролепетал. Я кивнул с достоинством. Хорошо с весом-то!