24. XI.2002.
* * * Жизнь прошла, вернее, пробежала в стороне — пространства визави, из которой выдернули жало напоследок жертвы и любви. Дело даже не в цене вопроса, пресловутом бегстве с корабля… Как с тобою нынче без наркоза поступили, отчая земля. Но ярчают, скрашивая дни нам, гребни рощ окрестных; на поклев к начинающим буреть рябинам прилетело много воробьев, видно, тоже попривыкших к вони торфяных распадков в сентябре. И тоскуют скрипки Альбинони у меня в нетопленой норе. На обратном путиИ стану просто одной звездой.
И. Б. Враз агрессивный и покорный, больную лапу волоча, трусит трезорка беспризорный как будто в поисках врача. Открытый космос открывает нам глубину за глубиной, и вихрь ветвями помавает над непокрытой головой… Но сердце сердцу знает цену, когда в арктическую даль Фритьофу Нансену на смену отчалил Амундсен Руаль. Схож с галактической омелой, возможно, был в минуту ту наш шар земной заиндевелый, закатываясь в темноту. А я подумал на террасе, придя со станции домой, о двуединой ипостаси любви — с бедой. О том, что тоже закатилась моя судьба на трети две и звездочкою закрепилась душа собрата в синеве. Чего у жизни не отнимешь, так это на погосте меж завороженных сосен финиш, бивак, рубеж. * * * Ну не какой-нибудь залетный небожитель непотопляемый, а без обиняков я слова вольного дружбан, верней, гонитель его в столбец стихов. Вдруг ветерок крепчал, едва все удавалось в четверостишии, блаженный, беговой — так слово вольное, таясь, перекликалось с другим в строке другой. Не потому, что там вдвоем им стало тесно от тавтологии, а чтобы в аккурат их перечла вдова, запомнила невеста и одобрял собрат. Чтоб с белого холма мерещилась излука с незаживляемой промоиной реки. Ведь слово вольное — надежная порука. И дали далеки. Там живность лепится к жилищу человека, считай, ковчежному, поближе в холода. И с целью тою же на паперти калека сутулится всегда. Когда смеркается — смеркается не сразу. Пока окрестности становятся тусклей, как бы холодных горсть сжимаешь до отказу рассыпчатых углей. Нет, весь я не умру — останется, однако, мерцать и плавиться в глазах в мороз сухой последний огонек последнего барака на станции глухой.Василий Голованов Танк
Голованов Василий Ярославович — прозаик, эссеист. Родился в Москве, в 1960 году. Окончил факультет журналистики МГУ. Автор книг «Тачанки с юга» (1997), «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий» (2002; награждена первой премией Министерства печати). Лауреат премии «Нового мира» за 2002 год.
IКороче, про танк — это я сам все выдумал. Просто раз бродили мы с дедом по лесу, а он возьми и скажи — так, мол, и так, они всегда танки вперед бросали, рвали все напрочь, чтобы потом уже никто не соображал, где чужие, где свои, да-а… Будто стародавнюю мысль какую-то начал вслух, как по радио, потом выключил и опять ушел весь в грибы. А денек был серенький такой, предосенний, березки сыпали желтой листвой, и в колеях лесной дороги, заросших болотной травою, стояла давняя вода. И вот я прищурился и не то что вижу — слышу явственно, как взвывают моторы: они. А потом танк вижу, передовой. Т-III, как сейчас помню, классический танк с классическими фрицами на броне, в классических касках, серые такие. Они нас не замечают, потому что ему тяжело по колеям, дорога у нас в лесу разбитая, танк ревет, весь синим дымом окутан, бросает его из стороны в сторону, и там пехоте на броне — только держись! Но все равно, видок не кислый: главное — десант, а наши не знают — ломит на станцию, на Пушкино, на шлюзы, сволочь, ломит. Ну и дед их, разумеется, не видит — ему-то что? он своего насмотрелся на войне — идет себе, палочкой листики цепляет, ветки приподнимает, в траве пошуршит — и точно — раз! — подосиновик найдет, или белый, или подберезовик, на худой конец. Крякнет так удовлетворенно и аккуратненько ножичком его подрежет, а грибницу прикроет землей. Этот ножичек бабушка мне отдала после его смерти. Но я им пользоваться не стал, он так на книжной полке и лежит — нож деда. Я у него в руках его помню. Там было одно лезвие большое, другое маленькое, пилочка для ногтей, ножницы, две костяные зубочистки под накладками черепаховой ручки, отвертка, штопор, толстое шило скорняжное и шило длинное, тонкое портняжное. По уму нож был сделан. Немецкий. Этим шилом тонким удобно было дырочки в трубке для травы прочищать. Но это не о том… Просто, как и все, я в детстве думал, у меня все нормально будет в жизни, потому что такая сила была за спиной, такая защита. Дед, бабушка, мать, отец. Потом дача кончилась, да и детство тоже, пошла другая жизнь, взрослая, которая завертела сначала меня, а потом вместе со мной и всех, кто оказался рядом, пока однажды в сорок лет я не снял дачу в том же поселке, где маленьким рос когда-то, и ко мне не вернулась странная память глубокого детства…