Мы прощаемся со спасательной станцией, с плакатами «Спасение на водах» и наконец устремляемся в обратный путь.
У первого же ларька останавливаемся.
— Мне шоколаду, чипсов и еще что-нибудь пожрать, — говорит Мишка. — А тебе?
— Мне три бутылки пива и спички.
Я забиваю трубку травой и делаю глубокий затяг.
— Хочешь, отсыплю тебе?
— Отсыпь.
Мы измочалены до невозможности. Мишка ведет, так и не выпив свой кофе. Я палю шмаль и припиваю пивом. Дорога налетает красными огнями тяжеловесных фур и временами вспыхивает желтым пламенем населенных пунктов. Вернее, пивного ларька в центре каждого неизвестного городишки.
Я бы поцеловал Лизку, да Мишка будет против. Просто он не понимает, что нас осталось четверо, четверо на всей планете. Хотя Наташка в Австралии, может, и не в счет.
Мы входим в поворот, и тут…
— Стой! — едва успеваю заорать я. — Тормози!
Танк. С растрескавшейся броней, похожей на расколотый дождями и вечностью бивень мамонта, торчащий из берегового откоса, стоит он на дороге. И двое людей — третий в люке — с бельмами вместо глаз, опаленных нашими фарами, больше всего похожие на покойников, только что восставших из могил, орут:
— Прорвались! Мы прорвались с первой попытки! Вы нам верите?!
— Прорвались! — ору я, пытаясь выскочить из машины… — Какие же вы молодцы! Конечно, я верю вам!
— Тогда как нам проехать на Дюссельдорф? — спрашивает командир, устало шевеля губами.
— Поверните направо и жмите на запад, — говорю я, потому что один знаю, кто эти покойники, и не боюсь их. — Сейчас вы претесь на юг. Вам нужен компас… Утром определитесь по солнцу…
— С кем ты говоришь? — поворачивается ко мне Миша. — Там никого нет! Мы чуть не расколотили машину…
— Танк, — говорю я, потому что вижу танк впереди, как свои собственные руки. — Танк, ты что, не видишь?!
— Да какой танк, к чертовой матери, тебя уже просто глючит на каждом шагу!
— Меня глючит?
— Да.
— Ну если ты не врежешься в него, я поверю тебе.
Миша спокойно заводит мотор и трогается. Мы проходим сквозь танк как сквозь туман и вновь оказываемся на темной дороге, где дальний свет упирается только в желтые пятна освещенного пустого шоссе.
— Ладно, — говорю я, — я потом тебе объясню, что это было. Развоплощение.
— О’кей, — соглашается Миша и прикуривает очередную сигарету. — Ты мне лучше вот что объясни: ты-то совсем уже развоплотился или все-таки думаешь поправляться?
— Я не мог развоплотиться за одну ночь. Проходы во времени… Впрочем, бог с ним, объясни, в чем дело.
— Мне нужен помощник. Ты сможешь торговать холодильниками?
— Думаю, да.
— Это монотонная работа.
— Я думаю, мне понравится их развозить.
— А ты хоть раз видел нормальные холодильники?
— Знаешь, мне понравятся любые, кроме морга. После этого случая ты должен меня понять.
Минут десять мы едем молча.
Владимир Коробов Последняя свеча
Коробов Владимир Борисович родился в Тобольске в 1953 году. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор-составитель книг «Путешествие к Чехову» (М., 1996), «Прекрасны вы, брега Тавриды. Крым в русской поэзии» (М., 2000). Стихи публиковались в «Новом мире», «Дружбе народов», «Континенте» и других журналах и альманахах. Живет в Москве.
* * * Багряным окроплен вином, снежком январским оторочен — шиповник замер за окном, склонивши ветки у обочин. И странно-беспокойный свет от ягод лег в снегах окрестных, как будто кровянится след твоих, Господь, мучений крестных. * * *На улице метелица
гуляет, мельтеша. Глядишь, еще шевелится, болит еще душа. Заблудшая? пропащая? — прохожим невдомек, на самом дне таящая небесный огонек, что с силою нездешнею несет бессмертный свет сквозь плоть окоченевшую и жизни этой бред, чтоб совесть в ярком пламени сияла, горяча, — в пустой и зябкой храмине последняя свеча. * * *Б. Викторову.
Опять зима, зима, зима. И снег сырой и грязноватый укрыл озябшие дома, как елки, прошлогодней ватой. Опять друзья ушли в запой, пичуги в гнездах притаились, замысловатою резьбой опять катки засеребрились. Ну что ж! И ты себя уважь, достань заветную заначку, непозволительную блажь осуществи, махнув на дачку пустую… Канет за лесок грохочущая электричка (так чиркает о коробок последняя средь ночи спичка), а здесь такие терема возвел мороз — аж стынет в глотке, и кажется — сойдешь с ума от неба, звезд, любви и водки. * * * Уже ты, брат, заматерел: легко и просто глядишь на Божий мир в прицел креста — с погоста. Друзья и недруги лежат в могилах рядом. И птицы черные кружат над гиблым садом. Но не возьмешь нас на испуг, мы терты, биты. Вот здесь лежит мой лучший друг, травой увитый, а там лежит мой лучший враг под толщей глины — соединил один овраг две половины. Настанет день, настанет час, подам им руку… Ну а пока, ну а сейчас стерплю разлуку, налью горчайшего вина в стакан до края и повторю их имена, с них пыль стирая. * * * Ты сбросишь платье, словно кокон, прильнешь, забыв о суете, — так бабочка у чьих-то окон, быть может, бьется в темноте. Ее страшат заботы утра, ей нужен свет запретных свеч, чтоб крылья цвета перламутра на том огне беспечно сжечь. * * *