Уличному скрипачу.
Блаженна калеки улыбка — он рад приближенью весны, — рыдай, одинокая скрипка, на злом пепелище страны, рыдай в подворотнях московских и на площадях городских и вместо курантов кремлевских рыдай в наших душах пустых. Пусть робко, и жалко, и хрипло играет калека-скрипач, рыдай, одинокая скрипка, по нищенке-родине плачь! * * * Сшивай небесное-земное своими нитями, снежок, воображение ночное и тот, из детства, бережок, где в синеве маячил парус и обещал не то чтоб рай — волны разбившейся стеклярус, Тавриды богоданный край; латай, затягивай потуже все то, что сб`ылось — не сбылóсь, кольцом январской лютой стужи скрепляй, что сшить не удалось — и обретенья, и утраты, надежд цветные лоскуты, накладывай зимы заплаты поверх зловещей пустоты, баюкай музыкой сознанье, прикосновением лечи… …Ложится снег, как подаянье, в беззвездной нищенской ночи, и под немое это пенье все мается, едва дыша, наивной верой в Воскресенье заледеневшая душа.Андрей Волос Путевка на целину (1954)
Волос Андрей Германович родился в 1955 году. Окончил Московский институт им. Губкина. Постоянный автор журнала. Живет в Москве. Предлагаемый рассказ продолжает известный повествовательный цикл «Хуррамабад», за который в 2001 году писатель был удостоен Государственной премии РФ. Лауреат премий «Антибукер» и «Москва — Пенне».
1Под горой текла речка. За ее валунами, галькой и шумной глинистой водой простиралась бугристая равнина. В отдалении степь становилась все более гладкой. Между горой и речкой лепились друг к другу разновысокие, но одинаково приземистые строения обогатительной фабрики. Над одним из них торчала кирпичная труба. Шершавый ветер со стороны Кызылкумов быстро размазывал бурый дым по серо-желтому небу.
Там, где краюха склона была отвесно срезана, из черных устий штолен время от времени выкатывались тяжелые вагонетки. Опустошенные, они, весело грохоча, вновь пропадали в горе.
К ночи свежело, оседала пыль, густо-молочная россыпь звезд тяжелой серебряной сетью повисала над горячей землей. Рудник стихал, и десяток тусклых его фонарей казался отражением горних светил.
Когда тыквища мясо-красного солнца вырастала из-за горизонта, все начиналось сначала: что-то вздрагивало в недрах, вагонетки тащили пестрые груды скальной породы, силой вырванной из пасти горы, кряхтели мельницы на фабрике, шипела вода, покрикивали рабочие, — и опять все это, сливаясь в невнятный гул, до позднего вечера каталось по склону холма, на котором поселок рассбыпал свои дома и кибитки.
Два раза в день дымная самосвальная машина, груженная зеленоватым шеелитовым концентратом, с ревом разворачивалась у распахнутых ворот. Выгорелый розовый флаг на воротах трепетал, прощаясь. Каменистая дорога поначалу тупо перла вверх. Миновав поселок, она сминалась в петлявый серпантин.
Кое-как взобравшись к урезу неба, грузовик исчезал — чтобы где-то там за перевалом достигнуть железнодорожной станции Зирабулак.
2Окно комнаты было распахнуто, и в него лился свежий утренний воздух.
Впрочем, об эту пору все окна поселка были распахнуты, и в них лился свежий утренний воздух. В том числе и в доме через улицу, где помещалось Рудоуправление. Но там вдобавок только что началась планерка, поэтому из окон навстречу свежему утреннему воздуху летел мощный поток яростной брани пополам с клубами табачища.