Некоторую игру и некоторые правила предполагает вся литература. Это когда писатель говорит читателю: “Давай представим, будто мы находимся в городе N., где живут господин К., и его и жена М., и его собака R. И будто бы господин К. заболевает вдруг раком и умирает, а госпожа М. умирает тут же от депрессии, а собака R. остается в пустой и мертвой квартире и тоже умирает”. И читатель согласно кивает и допускает и город N., и господина К., и жену, и собаку. А ведь на деле нет ни того, ни другого, ни третьего, то есть все это есть, но в возможности . Получается, что большинство книг — это само- и взаимовнушение каких-то заданных ситуаций, заведомо не существующих, но возбуждающих и веру, и сочувствие, потому что они вполне могут существовать. Я в детстве с кузинами часто играла так “в жизнь”. Мы называли эти игры “приветпокашными”, потому что не успевали встретиться и начать игру, как следовало расходиться.
Бибиш с самого начала не играет. Видно, что книгу она начала писать за много лет до решения ее куда-нибудь отнести и опубликовать. Поэтому вторая часть названия книги (а название придумало издательство) — “История простодушной”, пожалуй, и является ее жанром. Бибиш начинает с самого своего рождения: она рассказывает о семье, о доме, о своей родословной. “Я сама с Востока, да. Родилась в Узбекистане, недалеко от Хивы, в одном очень религиозном местечке со своими беспощадными, суровыми законами, обычаями, дурными и чудными взглядами на жизнь”. В детстве, по дороге в далекий поселок к бабушке (почти как в “Красной Шапочке”), ее изнасиловали взрослые мужчины и, избив, зарыли в песок умирать. Несколько дней она скиталась, измученная ранами и жаждой, пока ее не приютил старик пастух, от которого тоже вскоре пришлось скрыться. Девочка чудом вернулась домой, и родители так и не узнали о пережитом ею ужасе.
В мир, где главная задача девочки — крепко усвоить хозяйство и быть готовой к раннему замужеству, Бибиш не вписалась. Она страшно любила танцевать, танцевала и дома для самой себя, и в пионерском клубе, но танцы — занятие, недостойное порядочной девушки, — не могли поощряться никем из родни. К тому же к шестнадцати годам Бибиш опять изнасиловали. Нужно было уезжать из родного кишлака туда, где не могло быть злых пересудов, и девушка поехала в Хиву учиться. Студенты, правда, почти не учились, до изнеможения работали на хлопковых полях, как и их родители. Получали копейки за свой рабский труд, а потом хлопковая вата гнила на столичных складах.
В Хиве началось знакомство со студентами из Ленинграда и других городов России. Несмотря на незнание русского, Бибиш охотно сопровождала их по достопримечательностям, возила за свой счет на троллейбусах, и это доставляло ей радость.
Через какое-то время решено было ехать в Ленинград учиться — так начались скитания героини из одного города в другой, из одной квартиры в другую. Она работала то няней в детском саду, то дворничихой — и каждый раз какие-нибудь казусы в связи с ее неполным пониманием русского языка, обстановки, людских нравов... Попытки танцевать не прекращались: Бибиш поехала в Самарканд плясать на свадьбах, но почти всю немалую заработанную ею сумму забрала хозяйка артели танцовщиц. Зато в Туркмении, куда Бибиш поехала к подруге, она встретила будущего мужа, который закрыл глаза на ее прошлое. Однако страдания ее только начинаются.
Динамика сюжета и простой слог сближают историю Бибиш с европейскими народными книгами вроде “Фортунаты”, обилие злоключений героини наслаивается и нагнетается, и читатель, вовлеченный в этот нескончаемый плеоназм, находится в постоянном напряженном ожидании разрешения. Однако жизнь есть жизнь, в ней нет ни продуманных нарастаний, ни спадов, allegro и largo чередуются произвольно и бессистемно, к тому же жизнь, как в той песне, — лишь “миг между прошлым и будущим”. Все, что в будущем, — еще за завесой, все, что в прошлом, деформируется памятью.
Повествование о жизненном пути Бибиш — тоже деформировано. Порой ее рассказ напоминает темную арену цирка, на которой прожектором выхвачены не артисты, а кусок бортика, фалда чьего-то пиджака, сухие опилки. Вперед выдвигается, казалось бы, самое незначительное; это похоже на то, как всходящий на эшафот (из рассказа князя Мышкина) отвлекается созерцанием ржавой пуговицы палача и бородавки на лбу у стоящего в толпе человека. Бибиш тоже как будто путает крупный и общий план, что, впрочем, свойственно нашей памяти. Она может долго цитировать обыденный диалог, лишь мельком затрагивая какие-то важные факты. Разграничение случайного и неслучайного здесь нарушено, что почему-то придает книге дополнительную прелесть.