Один из любопытных вопросов — о формах художественного мышления. “Художник мыслит желаниями. Он постоянно хочет или не хочет видеть тот или иной элемент, или хочет или не хочет его видоизменять…”
В тесной связи с этим вопросом состоят отношения слова и живописи.
“В картине может быть сколь угодно богатое вербализируемое содержание, и все же оно не способно передать ее живописный смысл”. Кажется, мы вернулись к тому, с чего начали.
И так же недоступен пересказу поэтический смысл стихотворения, воспринимаемый каким-то иным, не сознательным, что ли, способом: живописные категории “телесности”, “окрашенности”, “темпоральности”, которыми пользуется Раппапорт, могли бы пригодиться куда больше логико-грамматического содержания стихотворного текста.
Так “светотени мученик Рембрандт” воздействует и таинственной клубящейся тьмой фона, и, например, синими (условно говоря) прожилками старческих рук, которые, кажется, переговариваются с красноватыми веками, и… “Но нельзя говорить обо всем одновременно. В живописи мы одновременно (или почти одновременно?) видим и штрих, и обозначаемый им предмет. Штрих и предмет сосуществуют в нашем визуальном восприятии неслиянно-нераздельно, они никогда не сливаются до неразличимости (в хорошей живописи) и никогда не удаляются друг от друга так, чтобы не быть вместе… Правда, само это единство мы можем оценить только благодаря слову”.
Ну а где элемент собственно критики, где замечания? Ну… вот… черно-белые вклейки цветных полотен. И слово “инициатива” во множественном числе я не употребляю. И это всё? Всё.
Флобер говорил: “Эмма Бовари — это я”.
Чтобы по-настоящему видеть картину, надо раствориться в ней, слиться с ее автором, сюжетом, композицией, с каждой деталью. Раппапорт показывает, как это делается, учит находить это волнующее и странное ощущение: этот стул ван- гоговский — я, и подсолнухи — я, и синий фартук вермееровской молочницы, и ступни блудного сына, и, как сказано у Ходасевича, “угловатая кривая, / Минутный профиль тех высот, / Где, восходя и ниспадая, / Мой дух страдает и живет”.
Елена НЕВЗГЛЯДОВА.
С.-Петербург.
1 Следует с благодарностью отметить изящную обложку работы художника Евгения Габриелева, а также инициативу издательства (директора Ирины Прохоровой и редактора Галины Ельшанской, издающих эту серию).
Узы и узники
Узы и узники
Семейные узы. Модели для сборки. Сборник статей. Составитель и редактор
С. Ушакин. М., “Новое литературное обозрение”, 2004. Кн. 1 — 632 стр. Кн. 2 — 520 стр.
Оценка сборника научных статей — задача заведомо неблагодарная. Такой сборник как жанр обречен быть неровным по уровню и разнонаправленным по адресации. Еще труднее рассчитывать на гармоничный результат, если сборник издается на средства западного грантодателя: под общей обложкой с неизбежностью оказываются труды ученых, воспитанных в разных традициях, использующих разный терминологический аппарат и, что особенно существенно, разную, нередко плохо совместимую “оптику” для описания сходных сюжетов.
Настоящий двухтомник составлен известным культурологом Сергеем Ушакиным и посвящен моделям российской семьи — дореволюционной, советской, постсоветской. Проблемы семьи как социального института актуальны и для России, и для Запада, хотя по причинам почти противоположным. Для Запада семья остается проблемой, потому что на фоне относительного социального благополучия именно внутри семьи обнаруживаются неизбывные конфликты — неравенство мужских и женских ролей, насилие родителей над детьми, поколенческий разлом, исчезновение традиций. В России ситуация в значительной мере обратная — обрушилось большинство социальных связей, в силу чего семья осталась главной матрицей поведенческих кодов, по отношению к которой внешний мир интерпретируется как заведомо чужой и враждебный.
Всего в двухтомнике 37 статей (не считая введения от составителя), из которых 10 написаны иностранными исследователями, а одна работа — совместная. Хотя авторы анализируют по преимуществу советскую и постсоветскую семью, а также гендерные проблемы, в сборнике есть также исторические и историко-этнографические очерки. Преобладают работы собственно научные, но немало и текстов, которые более уместны были бы не в научном, а в научно-популярном издании.