Небольшая комната напоминала курортный номер и загон общаги. Студенческая покосившаяся картонная мебель, развалина диван — сибирская общага. Чудный вид, наплывающий. Томск и Гавана. Чудилось, за листвой нету никаких домов, а во все стороны разрывается серебристый океан. Над матерыми листьями плыл бензиновый смог, от которого соловей пел мясисто. Андрей слушал низшие миры — ор детворы, лай собаки, — глазами копаясь в гуще листьев.
Погасшая трубка телефона. Дневное безделье клейким светом занималось в организме.
Упал поверх дивана, зажевал тугую палочку телефонной антенны. На ободранном полу белела прямоугольная бумажка. Протянул слабеющую от усилия руку, поднял визитку к глазам.
КУРКИН Петр Васильевич
“ГАПОН”
Зам. глав. ред.
СТАРЫЙ ЛИБЕРАЛ
Куркин узнал. Обрадовался. Пригласил. Не куда-нибудь, а на дачу.
На станции город сразу забывался.
Укромный домик. Отвязанная калитка, обвисшая на ржавом столбе. Отменно начищенная табличка. В профиль нарисована “очень злая собака”, ораторствующая пастью.
Андрей вошел.
Он был готов к любой собаке.
Шипящее чудовище! Кот!
Котяра размером с огромную гирю. Зеленушный, покрытый темными полосками… Прогибаясь в спине, существо корябало когтями, урча и натягивая ошейник. Усищи, ощеренная пасть. Ошейник вот-вот перетрется. Из последних силенок скворчала цепочка, прибитая к будке.
Сквозь шлифованные стекла веранды шевелилось живое в желтом.
Андрей взлетел на крыльцо и приоткрыл дверь.
— Дорогой мой! — Хозяин, желтая распашонка, привстал из-за круглого столика.
Тут же ухнул обратно в зимнее кресло.
— Кагор откроешь? — Указал на ярко-полосатый шезлонг.
Худяков, присев на край, обхватил коленями бутылку, потащил штопор. Отпрянул под чпоканье. Красный кузнечик выскользнул на морщинистый пол веранды и скрылся.
— Ах, какие мы хилые! — Старец скрежетом стал придвигаться вместе с креслом. Лохмы, щетинки. В уголках непромытых глаз семена сновидений. — Мы же сильные. Нас сгибают, ломают. Все зря. Ты еще маленький, ты пока себя любишь, в зеркало часто смотришься. Надо на товарищей смотреть. О команде подумай…
— А где ваша собака зарыта?
— Наливай!
— У вас собака на заборе.
— Господь с тобой! Это Бурсук хозяйничает. Товарищ. Из Чечни. Сейчас водки треснул и в сарае дрыхнет. Чудит с похмелья. Собаки нет, зато кот ученый…
— Страшный.
— Камышовый.
— Это и есть камышовый?
— Журналист называется! Камышового кота не признал. Погоди, ты у меня жулика от честного отличишь… Пьем?
Выпили.
— Кагор навроде чая. Пью не замечая. — Куркин рассмеялся. Сам налил. И выпил снова. Отодвинулся от стола, вылез.
Отдернул ореховую створку шифоньера. Извлек мшистый альбом.
Посмотрит кадр — передаст Андрею, — а тем временем отопьет.
Черно-белые кадры.
Желваково вытянутые физии. Испуг и суровость. На скулах (искоса, из-под земли) отблеск мартенов. Посередке — кефирный неженка, наряженный под девочку.
— Я и родители мои. Сталина любили, обманул их таракан усатый!..
Собрание заводской газеты, раззадоренное скопище. Заправила в роговых очках чешет кудряшки, что-то прыщаво внушая, рядом Куркин выставил драматично впитывающие глаза, и несколько блеклых девочек, совершенно внимательных и совершенно отсутствующих.
— В газету заманили… С многотиражки начал, потом — “Комсомолец”…
Перед выходом на партсобрание, у зеркального шкафа. Куркин повязывает черный галстук, искривив барский рот, зеркало всосало размыв окна, и на подоконнике — кокетливым предрассудком — веточки вербы.
— В партию обманом завлекли… А верил, верил! Мне даже Энгельс снился. Гляди — с Бушем. С Басаевым… — Замелькали полиэтиленовые страницы в цвету. — А это наша команда.
— Команда?
Куркин затеплил сигарету. Надувая сизые щеки, прополоскал дымом рот.