Андрей затараторил:
— Они фашисты. Они как в фильмах… Как про войну… У них сапог черный!
— Вот! — И вдруг Куркин затараторил тоже: — Поймал чувство жизни? Чего-то закрутилось? Едем!
У Андрея ухнуло сердце:
— К вам? Петр Васильич… Куча работы. Не поймут… Ребята… Как это, я удрал из газеты? Может, вечерком? Я позвоню, и…
— Ты мне брат или?..
— Угу.
— Нет. Ты мне брат?
— Брат.
— Запомни, брат. Я, я — твой начальник! — Он косо затыкал себя в грудь. — Ты мне подчиняйся!
Выкатились, печальный Худяков и уверенный Куркин.
Сотрудники показывали, что увлечены трудами, но каждый мимолетно повел взглядом.
— Я маленького у вас забираю.
— Маленького? — У кого-то в горле заклокотал смех, подпрыгнула, уязвленная, губа, обнажая оскал до самых десен. — Куда ж вы его?
— Так. Первое. Кто у нас главный? Собирайсь. Второе. У маленького сенсация.
Андрей виновато облачался в шубу.
Распахнутая шуба и впереди расстегнутая кожанка рассекали газету.
Столовая.
— Перерыв! — вскрикнула повариха. — Ах ты, Петичка!
Толстуха. Кумачовое имя Энгельсина. Свирепо морщинистая, как прокаженная. Красилась грубиянски. Глаза ясные похотью, и вокруг глаз распарено. Она вышла из-за стойки, бдительно качая бедрами, словно несла в себе чан с борщом.
Старец и стряпуха секундно поерзали ртами.
— Чего, Петь?
— Худяков. Суперский парень!
Повариха сморгнула.
Она недолюбливала Андрея, угадав его безразличие к ее чудесам, ко всяким жарким, посыпанным (газетчикам нужны витамины!) зеленой мелочью. А еще Андрей в один из первых разов, среди обеденной очереди:
— Энгельсина, а апельсина?
И засмеркалась обычно просветленная мордочка юноши из отдела спорта, который был поварихе сыном.
— Что тебе? — Энгельсина вплывала небесными глазами в заспанные прорези Куркина.
— Мне по-старому. Соку и — дальше знаешь…
— Тебе, Петичка, какой?
— Апельсиновый.
— Кончился! Бери томат!
Просторная квартира. На стенах — мечи, кинжалы, африканские маски с разноцветными перьями, реликтовый маузер в серебряных колючках гравировки. Маузер — вечно холоден.
— Поздоровкаемся! — Куркин прижимал юнгу, лбом напирая в лоб. — Почеломкаемся! И какой Бог нас с тобой свел!
— Ой, у вас рот в соке. За работу?
— Погоди… — Уже в одной рубахе, откинулся на плюшевую спинку дивана.
— Поймите! Статья…
— Ты — это я. Сюда… — Андрей сел, ему стиснуло талию. — Ты — это я. Только маленький.
— А я не хочу! Пусти! — С нахлынувшей злостью Худяков отщипнулся. — Что ты так делаешь странно? А на людях вообще не смей!
— Чаво? Слышь, я же брат! Мы же с тобой два брата.
— Понимаю, Петр Васильевич. — Андрей вздохнул. — Статья…
Обида:
— Не напишу, что ли? За десять минут. Или не веришь?
С хрупким щелчком открылся ноутбук, заголубел экран.
— Диктую. “На днях в Калининграде убили негра”. А-абзац. “Я хочу понять и не могу: кто они, убийцы с прутьями? Откуда они? Кто послал их?” А-абзац.
Через двадцать минут статья “Дуче и его бестии” причалила на адрес “Гапона”.
— Грише позвоним! — Старца задорно передернуло.
Он дорожил политиком-думцем. И вот над телефонной мембраной закувыркался прославленный глас, подобный волне поверх решетки водослива:
— Почитайте, пожалуйста…
Пока Андрей декламировал — прямо с монитора, напряженно, срываясь на пугливую бойкость, — Куркин разошелся. Буйно розовел, сшибал брови в кучу. Заступив сзади, чмокнул чтеца в позвонки шеи.
— Ценно, — заворковало в трубке. — Про сапог вы весьма наблюдательно…
Куркин вырвал трубку:
— Правда, наш парень?
Полночь.
Андрей бежал в сторону огненной магистрали.
Одержимый, еле живой, голодный. Бормоча попсовую, приставучую песенку:
Рюмка-сапожок,
Пей на посошок —
И целуй Верусю…
Ветер крушил лицо, на губах обмерзал слюнявый старик.