А вот моя гораздо более чуткая ухом, читай — душой, племянница, когда я угодливо совала ей любимую книжку своего детства, заявила, что не хочет этого слушать, что эта книга — “подлизная”. Мне, видимо, слишком многое, может быть, в силу устарелости стиля моего мышления кажется очень и очень важным. Так вот, и эта история про подлизность той или иной литературы к тому или иному гипотетическому читателю кажется вещью в высшей степени емкой. Очень близко подходящей к какой-то почти разгадке творческого процесса. Нет, ну сейчас так много развелось литературы, ориентированной на якобы просчитанный, а скорее на индуцированный читательский спрос, что это перестало даже и обсуждаться. Стало если не нормой, кто ее ищет, то — практикой. Практически устарело и любое рассуждение на эту тему. Сейчас устарело практически все. Круто — это критерий. И круто — это значит ни слова о былых делах и мыслях. То, что было раньше, — это вроде эмалированной раковины с трубами, крашенными зеленой или голубой масляной краской, на коммунальной темной и засранной тараканами кухне — вместо еврованны под ключ, а рядом кухни “дубовый массив”. Нелепо что бы то ни было искать в темных углах той, оголтело экономно освещенной голой лампочкой, кухни нашей былой душевной жизни. Да и зачем, когда столько быстро сменяющих друг друга генераций уже обошлись без этого.
Обмен любезностями
Такая простая, но вовсе не разгаданная вещь. Почему поэтический настрой гаснет с годами? Почему такая необычайно выразительная форма облака так много говорит, я бы даже сказала, много обещает задравшему голову человеку молодому и практически не задевает, разве что самым краем, душу человека пожилого, — так, проплывет по касательной, мол, было дело, знаем… Кажется, я поняла, в чем тут штука. Ключевое слово тут — обещает. Ибо в основе столь страстного эстетического восторга, присущего юности, лежит небескорыстное стремление подольститься к мирозданию, пусть к самым лучшим и не подлежащим разоблачению его проявлениям, — и тут у природы как у зрелища нет соперников. Нет, я, конечно, не трактую поэзию как любование природой. Упаси Бог! Но этот гундосый напев, это, так или иначе, воспевание, — в любом случае ода Бытию. И очень мало кто, уже не ожидая от жизни ничего, кроме того или иного варианта личного краха со смертельным исходом, очень мало кто продолжает любоваться с той же энергией, как некогда, когда подобное любование еще подразумевало некий обмен любезностями. Я вас воспою, а вы допустите, как не противоречащее логике бытия, мое восхождение на Олимп или еще куда — не важно. Главное — вы меня допустите. Когда же степень этого допущения уже изведана сполна и очевидно, что силы хлопать крыльями иссякли, тогда и настроение, как в том анекдоте: двое заняты делом: “Ты меня любишь?” — “Люблю-люблю-люблю…” — “Шубу купишь?” — “Куплю-куплю-куплю… а-а-а-а-а-а-х… походишь в старой”.
Эволюция будущего
А вы вот представьте себе на минуту, что реализовалось все то, что некий человек непроизвольно, в рабочем порядке, инстинктивно — относит в будущее. Наконец-то перестирается ВСЕ? Или? Какую из копилок отчасти вынужденной, неизбежной, отчасти концептуальной халтуры удастся разбить и “компенсировать”? Все занюханные тетки и дядьки перестанут ишачить в повседневном ритме и займутся наконец — кто зубами, кто — разборкой писем, то есть наведением цензуры в своем скромном наследии, кто чем-то еще — не помещающемся в настоящем. Перечитыванием Диккенса.
Как бы выглядело с высоты птичьего полета “всеобщее исполнение ОТЛОЖЕННОГО”? Я бы даже сказала “отложеннаго”. А ведь действительно на практике в будущее, как в подсобку, сносится все необходимое, но все же допускающее отсрочку. Но эта свалка (удивительно, что в реальности мы производим просто-напросто продукцию в форме своего материализованного способа мышления), которой в повседневной жизни мы так стыдимся, все эти язвы, портящие желанную картину бытия, на которые мы закрываем глаза, — они нас окружают в настоящем. Тогда как мы сводим абсолютно закономерные фундаментальные проявления бытия к досадной частности, присущей только некоторым, неудачным экземплярам, каким-то “плохим”. Свалка — это шок! Ужас! Там бродят по вони немытые маргиналы со специальной палкой с гвоздем на конце, чтобы сподручней было подцеплять плоды нашей благой жизнедеятельности, вынесенные за скобки. Такое мы где-то видели, на каких-то тарковско-стругацких мыслящих полях орошения. Но в нашей, признанной нами действительности этого, слава Богу, — нет. Ну и, конечно, небезынтересен механизм отнесения в будущее в качестве идеалов, к которым следует стремиться, и нависающей над нами смертельной угрозы — понятых мимолетно и чересчур эмоционально — законов Бытия. Иными словами, все те образы мира и благополучия, все то светлое будущее или конец света, которые мы поставили в пределе воображаемого пути, — все они суть просто непременные и постоянные явления нашей повседневной жизни, которыми до поры нам некогда заняться как следует.