Дальше. “Культ Богоматери в христианстве очень поздний, только в шестом веке он был введен”. “Легенда о рождении Иисуса от Марии и Святого Духа — отголосок эллинской мифологии. А под этим — почва мощного язычества, мира великой оргии, мира поклонения силам плодородия, матери-земли. В этом народном сознании присутствуют невидимо женские богини древности <…> Культ земли, плодородия, изобилия. Всякий раз, когда я с этим сталкиваюсь, я прихожу в отчаяние…” И я — когда с этим в книге сталкиваюсь.
Ладно, начали распутывать.
Это когда же настоящие иудеи наделяли полнотой святости и безгрешности пусть и брачную, но половую жизнь? Именно евреи-то, с их — относительно других древних народов — неискаженным сознанием, необычайно остро чувствовали, после первородного грехопадения, порчу человеческой чистой природы — теснейшую связь в падшей человеческой природе Эроса с Танатосом, половой любви — и смерти, которая и пришла в мир благодаря греху, и теперь — в природе падшего человечества, сохранившего, однако, остатки безгрешного “плодитесь и размножайтесь”. Чувствовали, что “отныне”, от изгнания на землю, любовь мужчины и женщины — имманентно и перманентно связана со смертью. Сам акт любви в его наивысшей точке есть некая малая смерть обоих любящих, в акте “последних содроганий” есть выхождение из себя, вовне, из жизни — в смерть (как и наоборот, это выхождение из себя двоих — умирает в рождении третьей жизни, ребенка), и смерть, порождение первоначального греха, всегда несет в себе грех, караулящий двоих у брачной кровати. Иначе с чего бы в года довольно отдаленные Псалмопевец, кем бы он ни был, Давидом или другим евреем, написал один из пронзительнейших текстов, в христианстве приобретшем еще большую значимость, — покаянный псалом 50-й, где говорится буквально: “Ибо в беззаконии зачат я, и во грехе родила меня мать моя”. Именно у евреев мы и видим такое количество предписаний, когда “это можно” и когда — “нельзя”. Тщательно, до мелочей, разработанная практика “ритуального очищения” от ритуальной же нечистоты… да вспомните, одна миква чего стоит, омовение, возведенное в строго регламентированный ритуал; водное очищение от всего, связанного с разными видами одного из ключевых понятий иудаизма — “нидда”, нечистоты — после женского цикла и обязательно после соития, ведущего к зачатию и деторождению; последнее подтверждается хотя бы тем, что Дева Мария (считаете вы ее Девой или нет), будучи выше Закона, так как родила Самого Законодателя, свято соблюла Закон, на сороковой день придя во Храм и принеся в жертву двух голубей, “когда исполнились дни очищения их” (Лк. 2: 22), во очищение Ее самой и рожденного ею Младенца. Как думаешь, дорогой брат, от чего еврейский Закон предписывает женщине после рождения даже зачатого в законном браке — “очищаться”?..
А не напоминают ли советских “религиоведов” Даниэлевы аналогии Девы Марии с мифологическими “женскими божествами”, выведение “культа” Девы Марии, то есть самого неплотского, бессеменного, самого тонко-духовного, — из культа земного, материально-телесно-плодородного? Разумеется, “она не богиня”, “она не Изида и не Астарта, она не Кали1 и никакая из других богинь плодородия”, — так ведь и христианство о том же говорит, настаивает на этом, на случай, если какому-нибудь Даниэлю эта аналогия все же в голову придет; христианство отрицает саму возможность такой аналогии.
Одна только тут может возникнуть претензия: Христос не Бог, Он только посланник Бога — тогда и Мария не Богородица. Так и скажи — и будь себе кем угодно, пускай “персональным христианином” — только не священником. Быть священником Церкви, не разделяя ее веры во Христа как в Бога, — это, мягко говоря, странное занятие.
Впрочем, главное — не то, что и как говорит Даниэль, а — что он чувствует и что делает. Главное — он всех любит. Этим он нам и нравится, поскольку человек больше чем совокупность его верований, которые могут меняться (но, с другой стороны, человек как раз меньше своих верований, потому что последние и составляют его личностное ядро и определяют в конце концов его линию жизни и дальнейшую судьбу). Вот один из примеров.