Ближайшая помощница Даниэля, Хильда, молодая немка, приехавшая на ПМЖ в Израиль, чтобы внести свою лепту в дело искупления вины немецкого народа перед евреями, полюбила здесь молодого красавца араба-католика, из Даниэлева же прихода, и вступила с ним в связь, при том что он женат и имеет троих детей. Речь идет о верующих людях, нет надобности объяснять, как они переживают свой грех; однако любовь их “сильна, как смерть”, и связь эта прелюбодейная продолжается около двадцати лет. Умиротворен лишь Даниэль, и на слова своей помощницы о том, что она хочет уйти в монастырь, чтобы хоть как-то “оторваться” от своей преступной любви, отвечает только что-то вроде того, что любовь, даже прелюбодейная, вещь серьезная и тонкая и ее возможно только изжить, а не выжечь, чтобы не сломать человека в себе, так что нужны терпение и время, а пока “Не морочь мне голову! У нас здесь дел невпроворот! Работай здесь!”. Сказано в самом деле с любовью и пониманием, бережностью — хорошо сказано. Но опять-таки для любого “воцерковленного” человека тут, помимо любви и человечности, встает вопрос, от которого никуда не денешься: Хильда ведь только у Даниэля исповедуется. Значит, он раз за разом отпускает ей смертный грех, нарушающий не только новозаветную, но еще и Моисееву заповедь, — и что же, он еще и причащает ее эти двадцать лет, нераскаянную? Ведь церковное покаяние — это не только слезы раскаяния, это “метанойя”, то есть изменение образа мысли — и образа жизни. Я тебя прощаю, но ты иди и впредь не греши — вот Христово отпущение греха.
Впрочем, такое впечатление, что ни самого Даниэля, ни автора вопрос причащения не интересует. Этой маловажной проблемы для них просто нет — они о ней как-то вообще забыли. Вот странное дело, а я знавал людей, которые говорили — в их жизни бывали долгие периоды такого сомнения, такой “богооставленности”, что они ушли бы из Церкви, если бы не ощущали каждый раз “вкус” и действенность причастия…
И еще раз — о Даниэлевой попытке “вернуться”. В отличие от книжников и фарисеев I века, он признает Иисуса — Христом, Машиахом. Если те готовы были признать ожидаемого Царя Иудейского, Мессию, “почти что” богом, ну, и. о. Бога на земле, но не готовы были признать им именно Иисуса, то Даниэль, обратно, Иисуса Христом признает, а вот Богом — “чтобы да, так нет”. И он хочет встречи с теми верующими христианами, которые еще помнили Иисуса чуть не вживе: Бог — не Бог, те не рассуждая понимали, что Он есть единое на потребу; вот к ним-то — и примкнуть бы.
Да только — возможно ли это: возвратиться? Люди, приученные к историчности мышления о “временах” и “точках расхождения”, скажут: нельзя. “Плохая идея”, — как говорит герой Клинта Иствуда, видя револьвер врага, направленный на него; плохая, потому что герой Клинта Иствуда все равно выстрелит первым.
Человек, взявшийся сегодня “просто вернуться” всего на полторы тысячи лет назад, так, как будто бы и не было этих полутора тысяч лет, чтобы устранить вкравшиеся тогда “искажения”, — этот человек как раз исказит все еще больше, запутает своей “простотой” все уже окончательно и безнадежно. Потому что он принесет с собой все те столетия, благодаря которым он есть тот, кто есть. Такие, брат, дела: “антиисторично” — не пустое слово. Это серьезное слово.
Лично я убежден: Штайн не совсем точно, или совсем неточно, выражает то, что на самом деле имеет в виду. На самом деле он печалуется не о евреях-христианах, которых “отвергла” вселенская Церковь, а о евреях-иудеях или просто этнических евреях, которых что при Лютере, что при Торквемаде, что при Гитлере, что при Хмельницком, что при погромах в южнорусских, молдавско-украинских и т. п. местечках, что во время крестовых походов и т. д., и т. д. — вырезали, расстреляли, загазировали и сожгли — не сосчитать сколько, как песка в море. Это так. Но это уже совсем другая и не менее, если не более сложная история, история, к церковному возвращению в точку первоначального церковного разделения прямого отношения не имеющая.
Сейчас же, чтобы не ввязываться в бесконечные выяснения отношений между евреями и христианами, а также евреями-иудеями и евреями-христианами, возвратимся к главному в этой книге.
Итак, Даниэль хочет вернуться. Но куда и к кому все-таки? Так ведь — ни к кому и никуда, вот какая штука.