Во вступительном слове к нынешнему изданию Мирон Петровский говорит, что будут правы те читатели, которые догадаются о лирической основе этих историко-литературных очерков. Мысль о скрытом лиризме “нелирических” книг (который Мирон Петровский находит у Маяковского, у Маршака, у Волкова… — да у кого только не находит!) следует, кажется, переадресовать самому автору. Некоторое указание на это есть и в первом издании “Книг нашего детства”. Лиризм скрыт в месте самом заметном: на обложке. Там художником Ю. Сковородниковым изображена сценка: луч верхнего света (театральный прожектор? уличный фонарь? или, может, просто лампочка под абажуром?) выхватывает из коричневатой полутьмы группу: в центре на стуле сидит маленький мальчик, погруженный в чтение большой — больше его самого — книги, видимо, очень увлекательной. Вокруг стоят Лев, Крокодил, Буратино, девочка Элли и Железный Дровосек. Они смотрят на ребенка с интересом, надеждой и любопытством. Может быть, это портрет маленького Мирона Петровского, читающего первую книгу своего детства?
Ольга КАНУННИКОВА.
КНИЖНАЯ ПОЛКА ПАВЛА КРЮЧКОВА
Сооружая детскую полку, подбирая книги, предназначенные для тех, кому еще только предстоит стать “взрослыми”, я перестал наконец ревновать российских детей к Гарри Поттеру. Меня, как ни странно, сначала успокоило то, что наши “детские” (или как их там ни назови) писатели все-таки пока еще не работают в режиме глобальных проектов, рано или поздно изживающих самое себя — вплоть до всемирных дискуссий: убивать или не убивать героя. У наших и коммерческая дыхалка послабее, и эксплуатация массового детского сознания пока еще не так отработана. Потом я понял, что дело не в развитии капитализма. Дело все-таки в тайне — старомодной и интернациональной. Как происходит этот таинственный естественный отбор приживания — Бог весть, что бы ни писали задним числом критики, социологи, психологи и историки. Чтобы герою выжить и служить нескольким поколениям, он должен родиться народным, тут его не убьешь, его судьбу определят сами дети. То же и с произведением в целом: его судьба (как и власть писателя над ним) непредсказуема. Чуковский пишет в дневнике, как он вымучивал свой “Самоварный бунт” (будущее “Федорино горе”) и сверхпопулярный во все времена “Телефон”, — неужели сейчас в это вымучивание кто-то поверит?
И когда мне говорят, например, что последние приключения Чебурашки, Крокодила Гены или простоквашинских героев куда менее популярны, чем первые их шаги в сказочном мире, — я отвечаю, что свою детскую народность эти герои утратить не смогут ни при каких обстоятельствах. Они пережили все и вся, им не страшны рыночные отношения, даже если они и сами в них теперь участвуют (Гена, Чебурашка и Матроскин с Шариком, кажется, даже организовывали кооперативы). Они уже давно стали кем-то вроде членов семьи. Так что строительство того самого первого домика для друзей (“Мы строили, строили и наконец построили!”), похоже, никогда не закончится.
Впрочем, то же можно сказать и о мальчике из школы волшебников: все большее количество юных “поттерианцев” делит жизнь Гарри на два периода. Один — безусловный (первые книги проекта). Другой — заметно отчужденный, не такой “родной” (финальная часть эпопеи). Но мальчик-то никуда не делся и уже не денется, мальчик был, он состоялся и все равно будет жить такой жизнью, какую ему определил читатель. Именно читатель, а не время: разве время вытеснило Васька Трубачева со товарищи в учебники по истории детской литературы, а шестидесятническим рассказам о Дениске Кораблеве обеспечило будущее?.. Или вот взять “Мишкину кашу” Николая Носова. Эпоха, застрявшая в ней (середина прошлого века), придает этой прозе дополнительный — и чуть-чуть интригующий — ретро-оттенок, только и всего. “Когда папа был маленьким” — из той же оперы.
Почти все представленные ниже книги — это отечественный мейнстрим детской и подростковой литературы, часть их успешно прошла испытания даже национальной премией. Интересно узнать, как сложится их судьба дальше.