Противен Эфрос: прожженный правый, соратник Степуна и Бердяева, якшавшийся со всеми реакционными группировкам, вплоть до того, как они делались внешне-эмигрантскими, — но упорно борющийся за свое личное существование, — он сейчас, ввиду изменившихся обстоятельств, обхаживает напостов. Вымытый, подстриженный, чистенький, аккуратный, всегда спокойный, сдержанный, — он упорно гнет свою линию, невзирая на издевательства, недоверие, насмешки. Он знает, что придет время — все позабудется. Он старается угодить, быть полезным, незаменимым. И, действительно, — прославленный чуть ли не как классовый враг, извергнутый из состава правления Союза писателей, он, тем не менее, крутится около правления и около секретариата ФОСП, выступает с речами, с деловыми предложениями, проявляет энергию, тратит множество времени на всевозможные оргпустяки, — и действительно — преуспевает. Когда нужно иметь дежурного на каком-нибудь собрании, Эфрос тут как тут; послать представителя в издательство “Академия” — посылают Эфроса. Устраивается литературный декадник, и никому не хочется им заниматься — составить список приглашенных, разослать приглашения, звонить докладчику, сидеть на докладе и следить за порядком, — Эфрос тут как тут. Вездесущ, постоянен, услужлив, внимателен, — он насильно “проникает” куда надо, он всегда на виду, на заседаниях Союза и даже на пленуме РАППа, он появляется то в кулуарах, то на эстраде, то среди “вождей”; к его фигуре привыкают, она как-то делается примелькавшейся, его присутствие становится почти что обязательным, неизбежным — Фигаро си, Фигаро ля. А тем временем он “пропихивает” одну книжку в “Федерации”, другую свою книжку — в “Academia”, <на> третью заключает договор, получает для редактирования крупное произведение, — у, жив курилка! Друг Бердяева и Степуна и соредактор “Шиповника”40 — реакционнейшего сборника 1922 г., где он писал против революции и искусства, затем — друг группы “Русский современник”, также контрреволюционной41, — далее, после крушения этих правых групп, после неоднократных арестов, после ряда правых выступлений, — он, в надежде на звезду Воронского, примазался к нему. Воронский даже его полюбил и иначе, как Абрам, не называл. Но Воронский сошел со сцены, история сделала оборот колеса, — напостовцы становятся во главе движения. Абрам тут как тут. Его речь была в меру “критична”, в меру “оппозиционна”, полна комплиментов по адресу Селивановского и Авербаха, полна признаний по адресу пролетарской литературы, — и полна упреков по адресу “нашей марксистской критики”, которую не одобряют напосты. Он не осмеливается спорить, о, нет, — он осмеливается ставить только вопросы, и ставит вопрос Селивановскому: может ли существовать союзническая и попутническая критика? Он не сомневается, что напосты и есть настоящие литературные вожди и выведут литературу на гладкое место, — он готов им “соответствовать”, он готов “перестраиваться”, он как
будто уже “перестроился” — но он не удовлетворен тем, что в дискуссии мало обращают внимания на существенные вопросы мировоззрения, в которых он, как будто, уже также готов “соответствовать”. Мне говорили, что часть его речи была направлена против меня: это был бы номер! Эфрос, полный стопроцентной выдержанности, — опровергает Полонского: но, очевидно кто-то из налитпостов его убедил не выступать: умные ребята, сообразили, что выступление Эфроса против меня дало бы мне в руки сильнейшие козыри. Абрам не смог таким образом доказать свою “готовность” соответствовать.
Приспособленец чистой марки, жизнеспособная дрянь — он знает, что он делает, и есть у него вера, что все “перемелется”, все мы исчезнем, сожранные дискуссиями, а вот он, Абрам Эфрос, останется. Его политика заключается в том, чтобы “выждать”, чтобы всех “пережить”, всех взять измором. Он увертлив, а главное, бесстыден. Он моргает глазами, когда его уличают в чем-нибудь. Он редко улыбается, но когда улыбнется — обнаруживается, что у него волчий прикус, — зубы, выпяченные пятерней, и улыбка его отвратительна, плотоядна — и самоуверенна.