Малыш расплылся в улыбке, переходя на руки к бабушке. Он всему улыбался, радовался, тем более в утренний час, когда светило нежаркое солнце, на дворовой да огородной зелени переливами сияла роса, временами на траву падали спелые груши со старых развесистых могучих “дулин”.
В огороде, в затишке, возле летней печурки хозяйничал Николай. В открытом казане варились раки в кипящем, даже на понюх остром укропном рассоле. Рядом, из черного жестяного короба, валил кислый дым. Под коробом тлели угли.
Увидев подходившего Илью, Николай доложил с удовольствием:
— Все по плану и даже — выше. Серушки да красноперки — на жареху. Я их почистил и присолил. Бабка на завтрак пожарит. А тута, — шумно понюхал он, — пара рыбцов да три душмана. Горячего будет копчения. По-нашему. И раки попались. Вон он идет, главный едок.
По огородной дорожке спешил к деду малый Андрюшка.
— Моя лопота... Казачок кривоногай... Так мы с тобой и не погутарили толком. Все некогда.
Николай присел, Андрюшка потянулся к нему. И они встретились лицом в лицо: задубелая темная кожа, седая щетина и нежный, еще розовый ото сна бархат детского личика.
— Гу-гу... Гу-гу-гу... — принялся толковать Андрюшка. — Гу-гу... Николай внимательно слушал его, все понимая.
(Окончание следует.)
Просто не просто
Азарова Наталия Михайловна родилась в Москве, окончила филологический факультет МГУ, кандидат филологических наук. Автор книг: “Телесное-лесное” (2004), “Цветы и птицы” (2006), “ШПУ. Шутки после ужина” (2006), “Буквы моря” (2008). Живет в Москве.
Аполлоническая поэзия — редкость; огромное большинство поэтов — дионисийцы. Мы привыкли связывать поэзию с тем, что развивается во времени, зарождается, нарастает, достигает своего пика.
Эти стихи последовательно аполлоничны. Перед нами речь одинаково напряженная в каждой точке. Время в них развивается как в прямом, так и в обратном направлении; соответственно увеличиваются возможности прочтения.
Свою задачу автор усматривает не просто в равном присутствии значительного числа поэтических элементов, но и в одинаково созерцательном отношении к ним. Это распространяется и на место, в котором написано стихотворение (Нью-Йорк, Кордова, Полтава); места эти — также элементы стиха, далекие от того, чтобы определять вектор его протекания во времени. Элементы не расслаблены, но и не перенапряжены, каждая строка, а внутри нее слово — в пределе, в идеале — несут одинаковую нагрузку.
Значимость этой поэзии заключена в ее архитектонике, в тщательном соблюдении баланса между частями. Эффект философичности возникает потому, что поэт как бы останавливает время и, освобождаясь от бремени самовыражения, просто вслушивается в гармонию элементов стиха.
Он смотрит издалека, из точки неразличения. Эти стихи могут — как в сборнике “Цветы и птицы” — вступать с образами в отношения, которые нельзя назвать иллюстративными.
Сходные эксперименты со временем — у Кэрролла, Борхеса, сюрреалистов — протекали, как правило, вне сферы лирической поэзии. Поэзия была слишком увлечена спонтанностью (чувства), чтобы отстраненно и в то же время внимательно предаваться разглядыванию собственных элементов, гармонизации соотношений между ними.
Когда поток останавливается, оказывается, что частицы, из которых он состоит, не ориентированы во времени и могут располагаться в разном порядке. Аполлоническую поэзию сложно разбалансировать, лишить внутреннего равновесия, вытекающего из последовательно созерцательной установки.
Михаил Рыклин.
* *
*
вот к примеру камень
освободи его от чувств
от множественного
доведи его до простоты
до бесконечной простоты
но тогда о нём и сказать нечего
и тогда он камень и не-камень
он тогда всё
вот ты и молчишь
не молчи