Вот именно, не идут, а мы затеяли эту шарманку, шаромыжники эдакие, без шарма и шаров, лыжники в халате проснувшегося белофинна, мы-то! шар! а мы ж? “Ники” — так зовут нашу собачку... Крутится ручка шарманки, свернутые в рулоны рулады извлекает специальная алмазная иголочка, покрутим ручку еще, заведем динамо-машину словечек и фразочек, фразочек-чек-чек-чук-чук-чук-чук-чук-чук-чук-ту-тууу-уууу!!!
Паровоз, выпуская аккуратный коричневый дым из толстой черной трубы, исчезает за склоном горы. Прости меня, дорогой соавтор. Продолжим ночное бдение над беспомощным телом усопшего. Протяни мне бутылку “Джеймсона”.
Винография: как уже было сказано, “Джеймсон”, из горла, в темноте,
как и положено заслуженному ирландцу.
Вот бутылка “Джеймсона Джойса”.
А вот перевод-переклад песни за распитием оной:
Тим Финнеган жил на самом углу
Справа налево немного вбок
В левой руке он имел кочергу
А в правой руке он держал скребок
Он был простой печник-штукатур
Любил он выпить не хуже всех
Любили его за ту простоту
А выпить так выпить ей-богу не грех
Пляши на поминках на трех половинках
Тряси половицы мети весь пол
Махай скамейкой прихлопни крышкой
Под стулом прыгай вали под стол!
Далее зри: Джеймс Джойс. Из Финнеганова Уэйка. Изоклал российскою азбукой Анри Волохонский12. Есть там и о беспомощности: “Как-то раз находясь меж наших дурней в безнадежно беспомощном опьяненьи сей рыбояд попробовал поднести к ноздрям мандрынову корку но икота вызванная вероятно первычкой к глоттальной паузе привела к тому что он с тех пор постопоянно цвел благоухая как цедра кедра как цитра у источника сидра на высях лимонных на горах ливанских. О! Эта низость превосходила все пределы возможного углубления! Ни любимая огненная вода ни первейший первач ни палящий глотку джин ни даже честное квасное пиво ее не одолевали. О милый нет!”
Не хочешь зреть — сиди себе слушай. “Джойс”. На сей компактной пластине тот же Генрих Бурлак, Бурлак-Волочильщик, читает под электропогудки стихиру на смерть и воскресение Тима Финнеганова, а под-гуживают ему волков и теодоров сыны. Помнишь небось, моравийский Кухулин, что не взяла Тимофея смерть? Приперлась, довольная, на поминки, ан нет — напились, запустили бутылкой в Мишку Малого, увернулся Мики Малони, сосудец спикировал во гроб. Окропило вйской покойничка. И восстал он из домовины, крича: “Меня, вашу так, и смерть не берет!”
Из дневника. 31 декабря 2001
Пью “Блэкпул”. Вполне достойное шотландское виски. Приятный кофейный привкус без разоблачающего послевкусия. Благородный столбняк без похмелья.
Слушаю Хендрикса. Неделю. Целую неделю. Звуковое каскадерство.
Куда он летит?
Слушал школьником на “Ригонде”. Слушаю сейчас. Вопрос один.
Куда?
Запыхавшийся марафонец — за полчаса до конца света. Вы не в курсе? Вы не получили “Любовное послание”?
12 “Мишин журнал”, 1999, № 58, стр. 295 — 303.
Уход басиста, его возвращение в прежнюю команду явно не связаны с творческими расхождениями или коммерческими проблемами. Из трех “экспериментаторов” у него единственного нормальные глаза. И со вкусом подобранные ботинки.
Просто не выдержал. Не выдержал скорости. (“Да ну вас с вашей психоделической Формулой-1!”)
Но куда, куда бежать от шагов своего божества?
В “Комнате, полной зеркал” он ускоряет сверхзвуковые запилы пением в унисон.
В “Дитя вуду” переходит на лягушачий квак.
Юный, как революция, барабанщик опережает события, боясь отстать.
Тщетно. Бег за чемпионом — в лучшем случае радость прийти вторым. Врезавшись в судью со взорвавшимся спидометром.
Оставшимся в живых — временный передых в “Красном доме”.
Но и здесь подстава.
Вместить в двадцать семь ветхозаветные семьдесят-восемьдесят, из которых многие — труд и болезнь.
Мы знаем дату нашей смерти. И скорость жизненных арпеджио подбираем под нее.
4 февраля 2002
Когда революция превратилась в классику? Битлы — в постшубертиан-цев? Горячие вмятины на асфальте от ботинок хулиганствующих подростков — в дорогу славы?