Знаковый инструмент для “Беспомощного”, гитара здесь отсутствует. Ее заменяет фортепиано, выводящее песню за пределы привычного рок-саунда. Из прошлого осталась губная гармошка, напоминающая о янгов-ских фолк-корнях — как и появившийся впервые аккордеон (Ниле Лоф-грен). Кроме того, имеются две дамы на подпевке: уже упомянутая Астрид Янг (та, что слева, в темных очках, с двумя золотыми крестами, готично украшающими бюст) и Николетта Ларсон. Эпоха тантрических диалогов с Джони Митчелл осталась в прошлом. Все, что позволено бэк-вокалу, — это
24 В 1994 году зарок был нарушен. На альбоме “Покоится с ангелами”, записанном с “Сумасшедшей лошадью”, громких электрических вещей вполне хватает.
припопсованный однословный рефрен. Нереализованная женская энергия вкладывается в бедропокачивания — с тяжеловесной грацией кобыл, обмахивающих хвостом круп. Виновник музторжества сидит за фортепиано в профиль — бородатый, отрешенный, напоминающий инопланетянина. Созданию научно-фантастического амбьянса способствует сценография: зависшие в голубом сумраке структуры, смысл которых наверняка ясен устроителям концерта, но отнюдь не зрителю, взирающему с дивана на экран. Монотонные клавишные трехзвучия иногда разнообразятся музыкально-шкатулочными переливами в правой руке. Пританцовывающий аккордеонист ловит импульс, перехватывая его, отправляя далее, в космос. Блажен тот, кто въехал. Тем, кому не вернули запрошенную юность, остается лишь нажать на кнопку “стоп” пульта и прослушать — в тысячный раз! — четвертую песню на “Дежавю”.
Винография: “Гиннесс”, сиракузское, две таблетки “Алкозельцера”,
приготовленные на утро.
Звучное сумасшествие кончается
за два часа до полуночи (варвары — не мы!), а затем, окольцевав голову нимбом проверенных “Сони”, придаешь собственному психозу все признаки аутичности. Только первые минут десять слышишь само музпроиз-ведение, после чего решительно удаляешься в размягченную рефлексию, сквозь которую прорываются лишь разные словечки, треньк-бреньки гитары, пробежки палочек по барабанам. Опять и опять крутишь песенку; последний аккорд замирает в печальном воздухе комнаты, чтобы быть прошляпленным тобой, тем тобой, который все ждал, ждал, ждал, да забыл. Пустота в ушах, невыносимая пустота, ничего не остается, кроме как подняться и поковылять к вертаку, целясь в нужный номер трэка в трэк-листе. Успеть бы ретироваться и улечься в изнеможении на диван^ предоставив ветерку из форточки овевать изможденное неожиданной майской жарой тело. “Почему бы не потыкать пальцем в удаленный девайс? — спросит читатель. — Зачем каждый раз вставать?” Увы, дорогой читатель, а как иначе сделать менее печальным внезапный обрыв печальной песни? Или более печальным? Драматичным? Да куда уж печальнее...
И все-таки — ныряя в любимую песню, в глубине души надеешься выплыть. Входя в собственное отражение, уповаешь на неполное совпадение оригинала и копии.
Есть городок в Северном Онтарио
Винография: “Нектар богов”. Елисейские поля. Урожай 2007 года.
То, о чем не просим
Чубаров Виктор Васильевич (1951 — 2007) родился в Риге в семье военнослужащего. После окончания Рижского института гражданской авиации работал инженером смены в аэропорту Вильнюса. Член Союза писателей с 1987 года. Выпустил в Литве три поэтических сборника (1979, 1983, 1989). В начале 1990-х годов переехал в Москву, где окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Печатался в журналах “Знамя” и “Новый мир”.
Публикация Т. Н. Полетаевой.
…И сегодня сетевая поисковая система выдает на его имя только две ссылки. Это стихотворные публикации, одна из которых была в нашем журнале на границе миллениума. “И прилюдно сердце кружится, / разметав грудную клеть. / Боже мой, даруй мне мужество / долюбить и дотерпеть”.
Последнее время Виктор Чубаров работал курьером и за несколько часов до смерти — а умер он дома, на руках у жены и падчерицы — трудился над составлением отчета своей курьерской службы. Чубаров всегда был ответственным человеком, родные не без гордости говорят, что за 17 лет его работы главным инженером Вильнюсского аэропорта у него “не упал ни один самолет”. В быту он был тактичен и горд: первое — редкость среди поэтов. Его деликатность (не стеснительность!) доходила до того, что в шумных компаниях он обычно молчал, а при важном споре лишь тихо бормотал куда-то в сторону и свое высказывание. Один из его друзей очень точно заметил, что если