вы прислушивались к этому бормотанию, вас всегда ждали оригинальность и неожиданность мысли.
Незадолго до кончины Виктор словно бы невзначай процитировал вслух стихи своего товарища Александра Еременко: “Даже если все переиначить — / то нагнется к твоему плечу / в позе, приспособленной для плача… / Дальше тоже видеть не хочу” — и с нажимом повторил последнюю строчку. Словом, так и не поехал в больницу, к, возможно, спасительному реанимационному режиму, и боль терпел, до последнего, в одиночку.
Он и был одинок — “я никогда в жизни не видел своего читателя”, — впрочем, к родным и нескольким друзьям, ценящим его стихи, эта фраза не относилась. Но ни на окраине империи, ни в центре его не знали. С наступлением “перестройки” Чубаров уехал в Москву: “Не хочу жить под литовцами”. Между прочим, в его лирических книгах, вышедших в Прибалтике еще до окончательного наступления новых времен, нет ни одной конъюнктурной ноты.
А было у него, как я успел почувствовать и из стихов, и из нашего редкого общения, обостренное чувство фальшивого, неточного, приблизительного. Возможно, поэтому он был очень пытливым, испытующим, совестливым человеком. В стихах, которые он в последнее время все сильнее и сильнее “обнажал”, Чубаров словно бы старался нащупать какой-то заветный атом высказывания, дойти до последней правды, до того, что внутри. Добавлю, что парадоксальность мышления органично соединялась у него с дивным чувством юмора, отраженным во множестве посвящений и стихов “на случай”.
Верю, что наша публикация его маленького “избранного”, включающего в себя и стихи последнего года, поможет — по слову Баратынского — отыскать ценителя стихов Виктора Чубарова еще в нынешнем читательском “потомстве”, по которому он очень скучал.
Павел Крючков .
Из стихов 1978 — 2006 гг.
* *
*
Букашёнок ползет по стене.
Задней ножкой колотит.
Поумерилось прыти во мне.
Поубавилось плоти.
Испаряюсь почти наяву.
Ну да как-нибудь переживу.
Тело — тлен. Все равно не грешу,
как иные святоши.
Тупорылые туфли ношу
на свинцовой подошве.
Одолел я немного дорог.
Но следы — точно ямы.
Пусть считают — прошел носорог.
Величавый.
Упрямый.
* *
*
Все, что в голову вбивалось,
почему-то забывалось.
Расползалось, расплывалось
жизни светлое пятно.
Споря с облаком отвесным,
стал я олухом небесным.
Стать мужчиной интересным
мне уже не суждено.
* *
*
Замирает встречное движение.
Безупречен карточный расклад.
Нас настигли наши достижения.
Оттого и звездочки горят.
Ты надела праздничное платьице.
Я надел гороховый картуз.
Есть у нас веселое занятьице —
лихолетье пробовать на вкус.
Пусть таят руины и развалины
то, о чем догадывалась ты...
В чистом поле, где с тобой гуляли мы,
все еще встречаются цветы.
* *
*
Завтра, завтра, не сегодня
снизойдет, искрясь, Господня
благодать, и станет всем
людям радостно совсем.
А пока не вешай носа.
Не смотри на небо косо.
Небо знает, что творит.
Не живое — не болит.
* *
*
Я узнал из надежных книг,
что у каждого есть двойник.
Огляделся по сторонам —
никого не заметил там.
Значит, этот двойник во мне.
Оттого он подлец вдвойне.