* *
*
Выцветшее дно.
Выжатая хвоя.
Я искал одно —
а нашел другое.
Федор Сологуб,
ласточка в конверте.
Любит — однолюб —
размышлять о смерти.
Эко повело
чертовы качели!
Чует помело
оторопь капели.
Я искал одно, а нашел
что надо:
терпкое вино
в кущах винограда.
Электричка в шесть.
Самолет в ноль восемь.
У Николы есть
то, о чем не просим.
Из последних стихов
* *
*
Из общин кто,
Кто из сект,
Всех сегодня —
С легким паром.
Мы закончили проект
Под названием Чубаров.
* *
*
Нетрезвым,
Неопрятным
По городу бродил.
Но женщинам приятным
Был почему-то мил.
Они меня любили
За мой небритый вид.
Но пальчиком грозили
И ставили на вид.
Я с ними пил какао
И кофе по утрам.
А с той, что ускакала,
На посошок — сто грамм.
Живет моя кручина
В высоком терему.
Бегут по лбу морщины
Неведомо к чему.
* *
*
Я каждый день
Пишу шедевры.
На них уходят
Жизнь и нервы.
* *
*
Чем меньше
Пушкина читаю,
Тем больше
Нравится он мне.
* *
*
В противотанковом пру состоянии.
Вижу предметы я на расстоянии.
Вижу. Но не обращаю внимания.
Ибо предметы не есть понимание.
* *
*
Микроскопический русский поэт
Норку покинул на старости лет.
Перекрестился и снова нырнул,
Чтобы не слышать империи гул.
* *
*
Поскользнулся — не беда.
Промахнулся — не беда.
Не очнулся — не беда.
Все бывает иногда.
Девки на станции
Данилов Дмитрий Алексеевич родился в 1969 году. Автор книг прозы “Черный и зеленый” и “Дом десять”. Это — вторая публикация автора в “Новом мире”. (Первая — 2007, № 10.) Живет в Москве.
Вдруг выяснилось, что надо ехать в командировку.
В один из сонных летних дней с косыми пыльными лучами сквозь мутные стекла и знойным тягучим бездельем Тапова вызвал начальник, древний, полуразрушенный академик с распадающимся на части дряблым лицом. Академик был кем-то вроде генерального директора в небольшой полуфирме-полуинституте, в который (которую) Тапов изредка забредал, чтобы заняться несложными арифметическими вычислениями. В учредительных документах фирмы-института в качестве вида деятельности было указано: “Адаптация новейших достижений фундаментальной науки для коммерческого использования”.
— Съездий, Петь, съездий, подрастрясись, — плюясь, гыкая и показывая в расплывающейся усмешке раскрошившиеся зубы, шамкал-хрипелакадемик. — А то сидишь тут, два плюс восемь, квадратный корень из шестнадцати. Заодно, — закашлялся, трясясь, — Митрофана проведаешь, а тоон там небось... — Совсем закашлялся, закрыл глаза, замахал рукой. —Иди, иди, поезжай.
Тапов поплелся в бухгалтерию. Нелли Петровна встретила его как родного. Посчитала что-то на компьютере: “Пять восемьсот”, — и выдала Тапову через окошко кучку денег. Нелли Петровна была настроена лирически. “Лучшие отели, рестораны, ночные клубы, — ворковала она, — Петр Николаевич, ни в чем себе не отказывайте”. Тапов издал неопределенный звук согласия — нечто среднее между “у” и “м-м”. Окошко с грохотом захлопнулось.