Вкратце наука говорит вот что. Чаще всего непристойная брань является символической разрядкой агрессивного импульса. При этом далеко не всегда ругань служит средством “коммуникации”. Разряжаться можно и наедине с собой, представляя себе воображаемого “партнера”. Или просто — посылая подальше весь мир со всеми его жителями, как лирический герой уже упомянутого Лимонова в финале его книги “Это я, Эдичка”. Основная цель брани — унизить, оскорбить, “замарать” человека. Не случайно брань называют грязной, а психологи связывают ее с “анальным комплексом”. В психиатрии же прочно утвердился термин “копролалия” (греч.), дословно — фекальная речь. Сами по себе фекалии занимают немалое место в бранном лексиконе. На сленге вместо “оскорбить” часто говорят “обос….ь”. Вот что пишет об этом один из крупнейших психологов XX века Эрих Фромм, считавший грязную брань проявлением наиболее злокачественной агрессивности: “Прямым проявлением речевой некрофилии ( греч . влечение к мертвому. — Б. Х. ) является преимущественное употребление слов, связанных с разрушением или с экскрементами.
И хотя слово „дерьмо” сегодня вообще-то широко распространено, легко узнать людей, для которых это просто любимое слово, которое они применяют вдоль и поперек. В качестве примера вспоминаю 22-летнего мужчину, у которого главным словом было „дерьмо”, он мог так называть все что угодно: жизнь, людей, идеи, природу... Сам о себе он говорил с гордостью: „Я мастер по разрушению””. Фромм не знал популярной российской шутки о том, что единственная вещь, которую нельзя назвать дерьмом, это — моча. Экскрементальная лексика проникает в поэтическую речь с детства. Это ведущая тема стихотворных дразнилок. Например:
Ты мне больше не дружок
И не писай в мой горшок,
Забирай свои какашки
И отдай мои бумажки.
Кроме “марания” брань также “заводит” человека, подталкивая его к грубой, физической агрессии. Все психологи сходятся на том, что в семьях, где муж склонен к физическому насилию, он также употребляет непристойную брань. При этом словесная агрессия предшествует физической. Римские гладиаторы, прежде чем наброситься друг на друга, осыпали друг друга отборной бранью. Вспомним строки из поэмы Иосифа Бродского “После нашей эры” (“Post aetatem nostram”): “Толпа, / отлившаяся в форму стадиона, / застыв и затаив дыханье, внемлет / той ругани, которой два бойца / друг друга осыпают на арене, / чтоб, распалясь, схватиться за мечи. <…> Весь стадион — одно большое ухо. / „Ты падаль!” — „Сам ты падаль”. — „Мразь и падаль!””
Собственно, для дворянина XVII — XVIII веков оскорбление автоматически означало дуэль, то есть — физическую агрессию.
В замкнутом пространстве семьи либо производственного коллектива брань иногда становится способом подчеркнуть свое господство. Разжалованный Долохов у Толстого мог сказать грубияну-генералу гордую фразу: “Я обязан исполнять приказы, но не обязан сносить оскорбления”. Подчиненные люди в наше время не могут повторить таких слов. Их зависимость от начальства слишком велика. Они были (да и сейчас) обязаны сносить оскорбления. Это был и есть неписаный закон. Оттого так и изощрен уже упомянутый начальственный мат. Нам с вами известны примеры ругани на высшем уровне социальной иерархии. Слово “г…о” было довольно частым украшением лексикона самого Владимира Ильича. Константин Симонов в своих мемуарах вспоминает, как Сталин во время встречи с писателями высказался против чрезмерного почитания иностранцев и, усмехнувшись в усы, добавил в рифму — “зас…цев”. Сталин явно получил удовольствие от своей фразы. Действительно, как и любая “дурная привычка”, брань, непристойность доставляет известное удовольствие тому, кто бранится.
А иногда и тому, кого бранят. Ведь процветало же в начале века в Париже кафе, на котором красовалась вывеска “Сюда ходят те, кому нравится, когда их оскорбляют”. Хозяин фланировал между столиков, отпуская замечания вроде:
“А эта парочка сутенеров откуда?” или: “Взгляните, черт побери, на этих размалеванных шлюх!” При появлении нового гостя хор пел: “Ой-ля-ля, что за рыло, что за харя, ой-ля-ля, что за морда у него!”
Такова теория. Впрочем, и не имея никакой теоретической базы, народ никогда не утрачивал практических навыков. И все же сегодняшняя брань как-то измельчала, приобрела характер обыденности, повседневности и тем самым постепенно утрачивает свои психологические функции. Респектабельный мат, непристойные слова-паразиты, многоэтажная ругань “творческих людей” превратились в ритуал, лишенный какой-либо психологической нагрузки.