— Смотрите, девочки, какая п… пришла! (Улыбающаяся девица подходит к группе подружек.)
— Воскобойников! Встаньте и расскажите нам биографию Толстого.
— Толстой, бля, родился… (Урок русской литературы.)
По данным журнала “Словесная агрессия”, русские не являются чемпионами в области брани и проклятий. Серьезные конкуренты — евреи. Считается, что статус дискриминируемой нации в течение веков способствовал тому, что арсенал словесной агрессии постоянно пополнялся. В журнале приводятся такие примеры: сожаление о том, что после обрезания выбросили крайнюю плоть, а не самого ребенка, что обрезанию не подвергся также язык, руки ноги и т. п. А полковник израильской армии во время “войны Судного дня”, получив от своего начальника приказ отступать, просто посоветовал генералу “отрезать и съесть свои я..а”. Такой синтез “кастрационного комплекса” и каннибалистических устремлений не снился самому Фрейду! Но и евреи не являются чемпионами брани. Пальма первенства, безусловно, отдается венграм. Мы могли бы сами догадаться об этом, если бы даваемые по-венгерски выражения из “Бравого солдата Швейка” переводились дословно, а не так, как это принято в наших изданиях романа: “грубое ругательство”, “нецензурная брань”, “венгерская площадная ругань”. А пока нам остается поверить на слово специалистам из Австрии и вновь обратиться к отечественным источникам. Николай Васильевич Гоголь. В бессмертных “Мертвых душах”, когда Чичиков осведомляется у мужичка о Плюшкине, мужик сначала не понимает, о ком идет речь, а затем восклицает: “А! Заплатанный..!” По поводу этого “заплатанного” (уж не знаю чего, на эту тему не так давно была настоящая дискуссия в “Живом Журнале”) Гоголь делает лирическое отступление о замечательных свойствах русской брани. Припечатаем мы кого-либо крепким словом, так пристанет, что даже потомство не отмоется! А. П. Чехов, описывая свое путешествие на Сахалин, обратил внимание на лексикон гребцов на пароме. Они ругались так, что можно было подумать, что не только у них самих, но у каждого весла, каждой скамейки, у самого парома и каждого бревна в отдельности тоже есть мать.
Сегодня брань паромщиков могла бы прямо перейти на страницы художественного текста. В объявлении о презентации книги поэта Н. было написано крупными буквами: “Книга, которую отказывались печатать московские типографии”. Намек прозрачен. Книга насыщена выражениями, которые прежде именовались непечатными. Но в результате книга все же напечатана и московские типографии посрамлены.
Я далек от мысли о том, что сильные выражения противопоказаны поэтическому тексту. Барков принадлежит русской литературе, как принадлежат ей и приписываемые Баркову произведения. Или “срамные” частушки и песни, собиравшиеся фольклористами еще в XIX веке (Петром Киреевским, к примеру). Опять-таки — “Заветные сказки” Афанасьева. Думаю, что в XX веке подобные тексты шли не только из “глубины народной”, но и из городских интеллигентских кухонь. Некоторые из моих знакомых поэтов (очень хороших) — подлинные мастера этого жанра. Да и сам автор этих строк вовсе не безгрешен.
Другое дело, что упомянутые тексты целиком находятся в границах “карнавальной культуры”, этот жанр имеет естественные пределы, и не о нем речь.
Бо2льшее значение, на мой взгляд, имеет употребление срамной лексики там, где границ не существует. Лозунг “Засыпайте рвы и уничтожайте границы” не в последнюю очередь касался границ литературной речи, сленга и нецензурной брани как таковой. Тут мат может использоваться по контрасту с основным пластом текста, что создает иногда комический эффект, а иногда и эффект абсурдистской мозаики. Библейский персонаж может сделать нецензурную надпись в общественном туалете.
Непристойность превращает литературоведческий текст, в котором она соседствует со сложнейшей философской терминологией, в нечто парадоксальное и порой привлекательное. Мое поколение переживало увлечение подобными комбинациями “научного” и “площадного” языков в старших классах средней школы. Особо доставалось обществоведению. Замена в лозунгах слова “братство” на созвучное, формулировка основного вопроса философии как “так твою мать” (материализм) и “не так твою мать” (идеализм). Все это носило характер откровенного развлечения, которым могли заинтересоваться только компетентные органы, и те — не очень.