...за окном
лишь талый снег прочелся, сумрак талый,
подчеркнутый дорожным полотном.
И физкультурник, что бежит под плеер
с такою верой в жизнь и правоту,
как будто лейкопластырем заклеил
навеки ахиллесову пяту.
Приверженность Александра Стесина к классическим образцам выражается прежде всего не в формальном, а в содержательном — в неотступном внимании к вечным вопросам бытия. Художническая зрелость проявляет себя по-разному, в частности, в умении “решать” эти вопросы не в лоб. “Помню побочное...” — так начинает Стесин одну из своих лирико-драматических вещей. Каким-то интуитивным периферийным зрением герои стихотворения видят, что жизнь вместе не получится, хотя вот она, синица, в руке. И тут следует афористическое:
Будто прицельное “вот” раздвоилось
и растворилось в пернатом “вот-вот”.
Или синица в руке раздавилась...
Интересно следить за тем, как стихотворение само себя наращивает, словно бы благодаря автора за верно выбранную болевую точку отсчета, за попадание в тон и ритм, как оно подсказывает ему средства для передачи неуловимости перехода от почти сбывшегося “вот” к “вот-вот”, которое уже не сбудется. “Раздвоилось” — “растворилось” — “раздавилось”. И это еще не все.
Что там в итоге? Неопределенность
с легкостью перестановки одной
перерастает в непреодоленность...
В русской поэзии достаточно мастеров мимолетной, вроде бы ничего не значащей, но психологически точной детали: Фет, Анненский, акмеисты... — короче говоря, есть у кого брать уроки.
В заключение статьи я хочу вернуться к профессии Александра Стесина. И здесь самое время вспомнить о великих предшественниках, совмещавших литературное творчество и медицину: Авиценна, Готфрид Бенн, Альфред Деблин, Уильям Карлос Уильямс, Булгаков, Чехов... И может быть, самый значительный пример для русского читателя — Юрий Живаго.
Не ради красного словца я привожу эти примеры. Поздравляя Александра Стесина с прекрасным началом, я уверен, что самые замечательные открытия ждут его на пути пересечения профессиональной и поэтической работы.
Владимир Гандельсман
Нью-Йорк
Тряпичная кукла с порселановой головой
ТРЯПИЧНАЯ КУКЛА С ПОРСЕЛАНОВОЙ ГОЛОВОЙ
Л е я Т р а х т м а н-П а л х а н. Воспоминания. Из маленького Тель-Авива в Москву. М., Иерусалим, “Мосты культуры”, “Гешарим”, 2010, 312 стр.
Лея Трахтман-Палхан (1913 — 1995) — автор воспоминаний, вышедших недавно на русском языке, — прожила четыре жизни.
Детство в украинском местечке. В 1922-м семья бежала от ужасов Гражданской войны через Румынию в Палестину. Лее девять лет. Еще восемь прожила в Палестине. За подрывную, вполне, впрочем, невинного свойства коммунистическую деятельность девушка выслана британскими властями из Палестины в СССР. 1931 год. В 1956-м Лее удалось по гостевой визе посетить Израиль, что было для того времени крайне необычно. В 1971-м сумела выбраться с семьей в Израиль.
Воспоминания с богатой фактурой.
Погромы Гражданской войны, ощущение непрочности жизни, которая может в любой момент оборваться, бессилие родителей защитить. Нелегальный переход границы. Маленький, песчаный, барачный Тель-Авив. Эрец Исроэль времен юности — юности не только автора, но и страны (Страны). Коммунистические охмурители под водительством Треппера — тогда начинающего, а впоследствии знаменитого советского разведчика. Именно он, отсидев срок за заслуги перед советским отечеством, помог Лее получить в 1956-м гостевую визу в Израиль. Глубокий внутренний конфликт сердечной привязанности к Стране с головными, не имеющими опоры в опыте, коммунистическими штампами. Британская тюрьма с ее разнообразными насельниками. Высылка. Советский пароход. Советский быт, общежития, талоны, рабочие столовки, очереди, чистки, завод, рабфак, пединститут, эвакуация, антисемитизм военных и послевоенных времен, скудная жизнь, постоянная тоска по оставшейся в Палестине семье и друзьям. Россия всегда оставалась чужой страной, Палестина — потерянным, а потом вновь обретенным раем. И не разочаровалась.