Б о н и ф а ц и й и Г е р м а н Л у к о м н и к о в. При виде лис во мраке. М., 2011, Самокат, 98 стр. (“
Vers libre”).
Специализирующееся на детской книге издательство “Самокат” начало издание неожиданной поэтической серии “Vers libre”. В этой серии будут выходить книги сочинителей, занимавшихся комбинаторной поэзией, минималистов, авангардистов, концептуалистов, в общем, посвящена она всем проявлениям неклассической поэзии.
Пока что в серии только две книги. Книга признанного классика — “солнца нашей комбинаторной поэзии” — покойного ныне Дмитрия Авалиани и книга популярного поэта-минималиста Германа Лукомникова (книга подписана Бонифаций и Герман Лукомников — одновременно и именем автора, и его старым псевдонимом).
По-своему весьма логично, что именно издательство детской литературы взялось выпустить сборники этих поэтов. Творчество русских авангардистов — художников, литераторов, всегда оставалось близко именно к детской литературе — литераторы (например, Даниил Хармс и Генрих Сапгир) сочиняли книги для детей, художники (например, Май Митурич и Виктор Пивоваров) книги и журналы для детей иллюстрировали. Детская литература оставалась заповедником для авторов, “жаждущих странного”, то есть для экспериментаторов всех мастей.
Впрочем, детская литература никогда не приняла бы их с распростертыми объятиями, если бы в этих экспериментаторах не было какой-то детской непосредственности, детского восхищения чистым приемом. Вот, оказывается, можно так построить слова, что они будут одинаково читаться слева направо и справа налево (палиндром), или можно их так написать, что с одной стороны они будут читаться так, а с другой — иначе. Такой восторг испытывает, пожалуй, только ребенок трех-пяти лет, только осваивающий приемы речи. У обычного человека этот восторг сменяется будничным отношением с языком. Мы используем язык, не задумываясь. Даже для поэта и писателя обычно язык — подручное средство.
Однако детское сознание оборачивается не только любовью к приему: к словам, созвучиям и начертаниям самим по себе. Оно дает и действительно “неслыханную простоту”, возможность “как бы в первый раз увидеть”. Взрослым ребенком был Велимир Хлебников. Было, наверное, что-то детское и в его главном продолжателе Дмитрии Авалиани. Его написанные традиционными размерами стихотворения до сих пор остаются в тени его же опытов с “листовертнями” (амбиграммами), палиндромами и прочими экспериментами, и в книге им отводится совсем небольшое место, и совершенно зря. Это действительно поэзия, детски простая, наивная и серьезная. “Одуванчик, ты уж сед, / А еще вчера был желтый, / Так зачем на этот свет / Так ненадолго пришел ты?”
Стихотворения Дмитрия Авалиани — это не истории, не сюжеты, а, скорее, эмблематические изображения. Вот один из листовертней (им начинается книга) — с одной стороны он читается “Эта книга”, с другой — “Тайна тайн” — перед нами эмблема, девиз, законченное высказывание, декларация, но декларация как бы с двойным дном: вроде бы все понятно, но вроде бы и для посвященных. Традиционные стихи Дмитрия Авалиани состоят из таких же законченных высказываний-эмблем, но, соприкасаясь друг с другом, эмблемы как бы оживают, приходят в движение. Здесь вспоминается уже не столько Велимир Хлебников, а поэты эпохи барокко, скажем Симеон Полоцкий, с его созданными из слов сложными фигурами; впрочем, не только Симеон. В произведениях Дмитрия Авалиани нет ничего механического, они ясны и четки, как детский сон, даже если к ним примешивается ирония: “...Чтобы стало все теплее / мы едим друг друга ложкой / ты во мне, потом в тебе я / как пейзаж внутри окошка...” В стихах Авалиани, помимо прочего, есть какой-то привкус раннего акмеизма, с его упоением вещественностью, материальностью мира и слова. И желание приема, желание трудного слова возникает и из ощущения этого слова как материи, как материала, подвластного и покорного. Это отношение ремесленника, а не священнодействующего, иначе говоря, отношение к слову Гумилева, а не Хлебникова. Когда Авалиани пишет “быстрых набросков пчельник / пока еще черновой”, в его строках слышится и отзвук и ответ на гумилевское “И, как пчелы в улье опустелом, / Дурно пахнут мертвые слова”. Но у Авалиани ремесленничество уравновешивается чем-то детским, не мальчишеским, как в Гумилеве, а именно детским. Может быть, именно поэтому постоянны у Дмитрия Авалиани мечта о полете, воспоминание о детстве, о детских снах. Наверняка мечта о полете еще усиливалась из-за травмированного позвоночника, пригибавшего поэта к земле. В нем появлялось стремление не просто распрямиться — полететь: “что надо, чтоб летать?”, “летишь себе в пространстве, / забыв про то да сё”, “Холодный птичий взгляд / — расплата за летучесть...”. Действительно, Авалиани холоден и одновременно воодушевлен, как ученый-экспериментатор, погруженный в свои исследования, или ребенок, занятый серьезной и сложной игрой.