Ну, и самое страшное испытание для «хорошей девочки» — враждебность, людское коварство. Подружка Лили мало того, что сбивает героиню с пути истинного, так еще и посягает на ее роль. Это выясняется, когда Нина после удачной генеральной репетиции приходит снимать мерки для костюма белого/черного лебедя. Тут же обмеряют и Лили. Ну еще бы! Этой сучке раз плюнуть — соблазнить балетмейстера, вот он и назначает ее дублершей Нины. Нина умоляет Тома не делать этого. Тот только смеется в ответ.
Комплекс «хорошей девочки» предполагает иллюзию защищенности от конфликтов. Раз ты «хорошая» — тебя никто не тронет и не обидит. Но вот ты перестаешь быть «хорошей», неосмотрительно ввязавшись в схватку за место под солнцем, и вытесненный страх материализуется в ощущение неодолимой враждебности этого мира, где всякий только и мечтает коварно предать тебя, подставить, унизить и растоптать.
Нина бросается в больницу к несчастной Бетти. Теперь она видит в бывшей приме себя — затравленную, беззащитную жертву. Нина судорожно возвращает ей все — губную помаду, сережки, пилочку… Просит прощения: я просто хотела быть как ты — совершенством. Я не совершенство, мрачно бросает Бетти, я — никто. Хватает пилочку и протыкает себе щеку, потом еще и еще… Жуть!
Нина в ужасе несется домой, там в одном углу — окровавленная Бетти в больничной сорочке, в другом — чудовищные говорящие портреты, написанные маман (мама в живописи избывает невроз). Нина срывает их, бросает на пол. Тут на пороге вырастает уже сама мама, что, безусловно, еще страшней. Нина в панике запирается у себя, яростно чешет спину… Из расчеса на спине начинают вдруг лезть черные перья, и под конец ее ноги подламываются коленками назад, как у лебедя. Все, приплыли! Нина падает и проваливается в темноту.
Ну а дальше — спектакль. Апофеоз.
Нина опаздывает. Мама не выпускает ее из дома: «Ты больна! Эта роль погубит тебя!» Прячет ручку от двери, как в психбольнице. Преодолев бешеное сопротивление мамы: «Ты мне просто завидуешь! И всегда завидовала!», — Нина несется в театр. Врывается за кулисы. Тома удивлен: ты же болеешь! Я уже отдал твою партию Лили. Как бы не так! Нина упрямо гримируется. Выходит на сцену. В первом же акте партнер, подбитый мелкой завистницей из труппы (Нина видит, как за кулисами она ласкает его между ног), роняет Нину на сцене. Катастрофа. Полная катастрофа! На лице Тома — отвращение. А в гримерке уже сидит Лили в черной пачке и готовится к выходу в роли Одиллии. Нина, обезумев, кидается на соперницу. Разбитое зеркало, две воздушные барышни бьются насмерть за роль. Лили душит Нину, та хватает длинный осколок зеркала и вонзает в живот подружке. Затем деловито тащит тело в сортир…
Кадр: балерина в белом за ноги волочит балерину в черном по осколкам битого стекла — это уже абсолютный, запредельный бурлеск в духе фильма «Кошечка» Гриши Константинопольского (это там, где Михаил Ефремов в пачке произносит монолог пожилой балерины). Но Аронофски плевать, хихикает зритель или сидит, вжавшись в кресло. Он — зверски серьезен.
Дело сделано, «плохая девочка» освободилась, полностью сорвалась с цепи, и Нина выходит на сцену в роли Одиллии. Она хищно раздувает ноздри, ощутив блаженные мурашки на коже; крутит победное фуэте, и с каждым оборотом ее спина и руки все больше оперяются черным, так что она заканчивает па, торжествующе воздев вверх огромные, роскошные, антрацитово-черные крылья. Публика беснуется: браво! Нина стоит под градом рукоплесканий. Ее руки обнажены, но зато тени, которые она отбрасывает, — крылаты (Боже! Ну разве можно так в лоб? — Можно!).
Нина властно целует в губы Тома. На его лице — счастливая мальчишеская улыбка. Он покорен. С торжествующей, «королевской» спиной (а спина Портман не менее выразительна, чем лицо) Нина идет в гримуборную; там бестрепетно прикрывает розовым полотенцем кровавое пятно на полу и начинает переодеваться к третьему акту… Стук в дверь. Это Лили, пришла поздравить: если честно, — ты меня поразила!