Безумная, вдохновенная маска торжествующей стервы сползает у Нины с лица: Лили жива? В сортире никого нет. Розовое полотенце валяется на сухом полу… Нина все понимает. Сидит перед зеркалом и по-детски рыдает; слезы текут по вымазанному белым гримом несчастному личику. Она убила не соперницу, она убила себя. На животе в белых перьях — красная рана. Нина вынимает оттуда длинный осколок зеркала.
Последний акт она танцует с рубиновым пятном на белоснежном лебедином наряде. Взлетает на помост; прощальный взгляд на Принца, на Злого гения, на публику (там — мама, она в восторге), — падает навзничь на постеленный за сценой матрас и умирает со словами: «Я была совершенством».
Ну да. Один раз. На краю могилы. Вытесненная часть личности оказалась настолько огромной, а «я» настолько крошечным и незрелым, что эту самую «Тень» просто некуда было вместить. Не хватило места, чтобы ее интегрировать. «Тень» вышла из-под контроля и довела свою обладательницу до безумия и погибели.
Если вспомнить «ВНУТРЕННЮЮ ИМПЕРИЮ» Дэвида Линча — фильм, несомненно занимающий весьма почетное место в списке картин, откуда Аронофски черпал свое вдохновение, — то там крестный путь «хорошей девочки», голливудской актрисы Никки Грейс (Лаура Дерн) [8] к полному творческому самораскрытию проходил через лабиринт, состоящий из множества разных миров. Это было сошествие во ад, где с каждым новым кругом женское страдание становилось все безысходнее, унижение все страшнее, боль — невыносимее… И только согласившись принять в себя всю эту боль, Никки Грейс «рождалась до конца», оказывалась способной до конца воплотить и тем самым отпустить на покой пленную душу своей героини.
В «Черном лебеде» Нина обитает, страдает и мечется в одном-единственном, нарциссически замкнутом и безвоздушном мирке. Аронофски виртуозно демонстрирует это, используя фактически лишь две декорации: дом — розовая тюрьма и театр — пыточная монтируются встык, а если вдруг возникает какое-то промежуточное пространство — темный переулок или вагон метро, — то лишь для того, чтобы Нина встретила в нем очередного своего двойника. Зеркало — визуальный лейтмотив фильма. Героиня практически все время видит только себя, и все остальные — ее отражение: мама, Бетти, Лили… Или, напротив, Нина — их полное повторение. Ничего «своего», безысходный зеркальный лабиринт. Нарциссическая ловушка.
Это — диагноз. Диагноз, распространенный до такой степени, что его можно поставить 90% обитателей благополучного «Первого» мира (да и «Второго» тоже, а отчасти — и «Третьего»). Несчастное «я», зажатое, сплющенное между диктуемыми обществом правилами («ты должна быть хорошей девочкой!») и им же навязанным идеалом «совершенства» («ты должна доказать, что ты — лучше всех!»). Недаром фильм Аронофски имеет такой успех (в отличие, кстати, от Линча). Недаром над судьбой бедной Нины обливаются слезами бесчисленные секретарши и продавщицы всех стран, включая и нашу.
Психоаналитический фильм про балет! Казалось бы: ну кому это может быть интересно? Нет. Полные залы девочек, которых папы с мамами заставили быть «хорошими» и которые смутно догадываются, что для успеха в жизни им не мешало бы выпустить на волю живущую внутри стерву. Догадываются, но не решаются, ибо последствия этого — непредсказуемы. В общем, для них «Черный лебедь» — своеобразная терапия; изматывающий их конфликт «Тени» и «Супер-эго» в такой вот наглядной, на пальцах, интерпретации, входит в сознание, больше того — проживается чувственно (а «Черный лебедь» — невероятно кинестетическая картина) — и от этого им становится легче. Короче, — актуальнейшая картина.
3. Завтра
Но если теперь вспомнить «Социальную сеть» Дэвида Финчера, с удивлением убеждаешься, что для сверхнового поколения — поколения цукербергов — все подобные фрейдистские терзания — вчерашний день. Какое там «Супер-эго»? Человек будущего напрочь лишен моральной рефлексии. Он вообще не различает добра и зла, плевать хотел на все формы социальной дрессуры и все социальные эталоны успеха и совершенства. И при этом нельзя сказать, что он — зрелая личность. Он — непонятно кто. Ребенок, играющий с миром, как с гаджетом, обладающим все возрастающим количеством опций. И до чего он доиграется — невозможно даже представить.
Возникает подозрение, что вся традиционная психология и неизбежно идущее в ее русле кино имеют дело с человеком совершенно определенной эпохи, которая на наших глазах заканчивается. «Наше время прошло».