Для человека, не владеющего английским языком, любой текст Шекспира является бессмысленным. Для восприятия любого текста существует своего рода интеллектуальный порог, и если человек не способен этот порог преодолеть, мозг работать отказывается. Но и в том случае, когда текст слишком тривиален, мозг работает, так сказать, вполсилы. Возможно, состояние эстетического наслаждения связано именно с моментом преодоления трудности, но возникает оно только в том случае, когда трудность преодолена: в этом эксперименте человек все-таки понял, что же он читал. А это не всегда возможно. Так, значительные отличия были найдены в структуре мозга музыкантов и людей, лишенных музыкального слуха.
Ученый-нейрофизиолог Психе Луи и ее коллеги исследовали проводящий путь между височными и лобными отделами коры — так называемый дугообразный пучок (arcuate fasciculus) . Он состоит из аксонов (волокон, соединяющих нейроны), идущих от верхней височной извилины (зона Вернике) к нижней лобной извилине (зона Брока) [15] . Оказалось, что у людей, способных с высокой точностью определять высоту тона, и у лишенных музыкального слуха дугообразный пучок устроен по-разному: у немузыкальных людей он более тонкий. Пучок состоит из двух ветвей — верхней и нижней. При хорошем музыкальном слухе эти ветви выражены одинаково, а при его отсутствии верхняя ветвь тоньше, чем нижняя.
С некоторой грустью можно констатировать, что не всякого человека можно научить понимать и чувствовать музыку, хотя обычный слух может быть совершенно нормальным. Дело обстоит даже хуже — поскольку зона Брока и зона Вернике ответственны за понимание и организацию речи, у людей, лишенных музыкального слуха, могут быть серьезные проблемы с изучением иностранных языков и пониманием сложных речевых конструкций, например поэзии.
Кант говорил, что эстетический объект — это источник «незаинтересованного удовольствия». Необходимое условие того, что данный объект будет нами воспринят как эстетический, — это невозможность его использования. Он не имеет приложения, не имеет цели, а только форму целеполагания: он сам своя цель. И это позволяет нам воспринимать его как замкнутый и самодостаточный. Из этого, конечно, еще не следует, что молоток, положенный за стекло в музее, непременно доставит нам «незаинтересованное удовольствие», но в принципе это не исключено, в отличие от того молотка, которым мы забиваем гвозди, — его мы видим не как самодостаточный объект, а только как средство для забивания. Но одной только «незаинтересованности» мало, необходимо еще и удовольствие, непосредственная награда за работу восприятия (возможно, весьма непростую).
Теодора Адорно раздражало это «незаинтересованное удовольствие», которое для Канта было четким индикатором эстетического. Адорно писал: «Изменив свой вид до неузнаваемости, наслаждение скрывается под маской кантовской незаинтересованности. Того, что общераспространенное сознание и услужливая эстетика понимают под художественным наслаждением по образцу реального наслаждения, вообще, по всей видимости, не существует. В художественном опыте tel quel [16] эмпирический субъект принимает лишь ограниченное и модифицированное участие; и чем выше художественный уровень произведения, тем скромнее это участие. Тот, кто наслаждается произведениями искусства как таковыми, так сказать, конкретно, — тот обыватель и невежда; его выдают такие слова, как „райская музыка” и т. п. Но если бы исчезли последние следы наслаждения, то сам собой возник бы вопрос, который многих бы поверг в смущение: а зачем тогда вообще произведения искусства? И действительно, чем больше произведение искусства понимают, тем меньше им наслаждаются» [17] .