Примерно до середины поэма движется как строгое чередование современного и условно “содомского” планов. Стихотворение “Птичья почта”, открывающее цикл, полностью находится в плане дачно-пригородного настоящего лирической героини (где “сосны скрипят, как птиц перелетных снасти”). Живой внутренний монолог поэтессы (“Только подумай, за что мне такое счастье...”), как и все стихи цикла, являясь вполне самостоятельным стихотворением, в качестве вступления в поэму выполняет сразу несколько композиционных функций. Это — зачинная благодарственная молитва (“Господи Боже, спасибо Тебе за то, что / Угол мне дал в лесу и письменный пень”), в которой, в частности, содержится указание на место действия и персонажа — автора-поэта, слышащего здесь “серафический глагол” и получающего вести по “птичьей почте”. Здесь же обозначается основная тема цикла-поэмы — печальный опыт памяти (“По-настоящему прошлому верен камень — / В память свою, как человек, влюблен”) и ее проблемное содержание (“Нет ничего свежее древних развалин, / Нет ничего древнее свежих руин”). Горько-ироничным сравнением вводится указание на как бы мифическое время, которое пребывающая здесь, словно бы в некой аморфной “вечности”, поэтесса вынуждена назначать себе сама, совершая своего рода акт творения (“Время делю я всего на четыре части / Года: мне страшен вечности произвол”). И наконец, стихотворение служит связующим звеном между циклами, — по строю оно столь сильно перекликается с “гимнами”, что могло быть одним из них, а поскольку, как увидим далее, и заключение цикла является “гимном”, то и “В пригороде Содома” можно понимать как продолжение “Гимна”, — это новая хвала Творцу и любви, но прошедшая через покаяние и эмоционально окрашенная сложной исповедальной рефлексией.
Следующее после зачина “При содомских воротах” опрокидывает читателя в “прапамять” нынешней “лирической героини” — это условная песенка “жительницы” древнего Содома, приглашающей в дом гостей, песенка про “Содом тот многогрешный, тот, который так люблю, / Что никак я не спалю / память бедную мою”. Эта жительница-содомянка (которая далее будет названа в одном из кульминационных стихотворений поэмы, “Дыме”, “служанкой в доме Лота”) спасается от “гневного огня”, убегая по глубоким следам праведника (Лота, тоже имеющего свое здесь воплощение, очевидно, совпадающее с Соломоном из “Гимна”). Персонаж, которому праведник из милости указывает путь к спасению, выбран для цикла покаянных стихов очень точно, так что авторская героиня предстает как кающаяся грешница, что вообще свойственно Лиснянской (“Лунной ягодой светясь, / я над ангелом вилась / И пред дьяволом стелилась...”). Этой аллегорической вариации библейского сюжета, где происходит примышленное бегство служанки, соответствует план памяти — “навязчивый сон” “больного разума”, или — спаленный “Содом” недавнего прошлого, в котором “Господнею грозой / Не спалилась, а спасалась, / стражей втоптанная в грязь”, и из которого происходит бегство духовное. Однако в отличие от библейского местный “Содом” не был сожжен до конца и “стоит на месте, хоть оброс железным мхом / Да стеклом из-под вина, / не допитого до дна”.