Конформизм советской интеллигенции уже достаточно разоблачен, осужден, припечатан. Вот только до сих пор не найден ответ на вопрос, почему эта трусливая интеллигенция создала литературу, оказавшуюся в конечном счете, по брошенному как-то замечанию Анатолия Смелянского, “могильщиком советской власти”.
Куда интереснее искать, к примеру, ответ на вопрос, поставленный некогда Анатолием Смелянским: почему советская власть породила своего могильщика — советскую культуру? Но чтобы не рыться потом в груде углей, пора перестать жечь костры, на которых сгорает прошлое.
Давид Самойлов
Давид Самойлов, рождения 1920, вошёл в поэзию со значительным опозданием, по сути лишь со своих 40 лет. Были замедленны и следующие его сборники.
Удивительно: точный ровесник (и одногруппник) тех неистовых мифлийцев, рвавшихся сложить головы в войне за мировую революцию (1941), и близкий по возрасту младший брат тех космических копьеметателей 30-х годов — насколько же Самойлов иной. Где тот их напор? та резкость? тот порыв к переустройству России и мира? — как же с годами изменился, психологически и творчески, тип советского поэта. (Есть у Самойлова такая строка: “...я выпал, / Как пьяный из фуры, в походе великом”.)
Некоторые стихи Самойлова на тему войны, как “Осень сорок первого...” (настроение в Москве в те дни, перед паникой), “Жаль мне тех, кто умирает дома...” и всеизвестные “Сороковые”, — обобщённый огляд военных лет. А “Перед боем” передаёт и фронтовое ощущение.
Хотя Самойлову довелось достичь своих предельных размеров в бурную общественную эпоху в СССР, и при обострении еврейского вопроса и уходе скольких евреев в эмиграцию, — общественные темы и приметы времени не слышны в его стихах, избегаются. В сорокалетие 50 — 80-х годов он спокойно сохранился в рамках дозволяемого к печати. “Я сделал вновь поэзию игрой <...> / Да! Должное с почтеньем отдаю / Суровой музе гордости и мщенья / И даже сам порою устаю / От всесогласья и от всепрощенья. / Но всё равно пленительно мила / Игра, забава в этом мире грозном...”
Самойлов охотно признаёт: “Российский стих — гражданственность сама” (“Стихи и проза”), но нисколько не отдаётся ей, а, напротив, старательно избегает. Правда, “Люблю я страну. Её мощной судьбой / Когда-то захваченный, стал я собой. / И с нею я есть. Без неё меня нет”. Однако (“Залив”): “Я сделал свой выбор. Я выбрал залив, / Тревоги и беды от нас отдалив...” — Напротив, Самойлов упрекает этих горячих правдолюбцев (“Лёгкая сатира”): “Торопимся, борясь за справедливость, / Позабывая про стыдливость / Исконных в нас, немых основ <...> / Считаем покаянье главным делом <...> / И тут закусываем удила”. — Ну, разумеется: “Кто устоял в сей жизни трудной, / Тому трубы не страшен судной / Звук безнадёжный и нагой <...> / Но сладко медленное тленье / И страшен жертвенный огонь...” Да просто: “сильнее нету отравы, / Чем привязанность к бытию”.
Тем не менее: “Мне выпало счастье быть русским поэтом...”. И с этой страной (слова “Россия” он в лирике не употребляет) — он в моральном расчёте. Повторяя заманчивую ошибку столичных советских поэтов: “Не попрекайте хлебом меня <...> / Сам свой хлеб я сею. / Сам убираю. / Вы меня хлебом пшеничным, я вас зерном слова — / Мы друг друга кормим. / <...> Без вашего хлеба я отощаю. / Ну а вы-то — / Разве вы будете сыты хлебом да щами / Без моего звонкого жита?” (“Хлеб”) — Но это — в успокоенную минуту. А в иную разберёт и сомнение: “И я подумал про искусство: / А вправду — нужно ли оно?”; и сожаление: “Зачем за жалкие слова / Я отдал всё без колебаний <...> / И вольность молодости ранней! / А лучше — взял бы я на плечи / Иную ношу наших дней: / Я, может быть, любил бы крепче, / Страдал бы слаще и сильней”. — Однако путь избран: “Уж не волнуют опасенья. / Отпущен конь, опущен меч. / И на любовь и на спасенье / Я не решусь себя обречь. / Высокой волей обуянный, / Пройду таинственной межой...” — Но в чём та таинственная межа? — “И постучусь, пришелец странный, / К себе домой, как в дом чужой”.