Всё же уважение вызывает та устойчивость, с которою Самойлов сумел воздержаться от советских тем в их казённой тогда распространённости, избрал благую долю — удержался в аполитичности, сумел устоять в позиции независимого поэта. Но от этого ведущей темой его стихов стало обдуманье собственной жизни, размышленье о себе. Создалась поэзия почти сплошного одиночества: из вереницы стихов, так мало населённых кем-либо, кроме самого автора, создаётся ощущение, что как будто с ним в жизни и нет рядом никого, что он весьма одинок; ещё много природы (взморье, дюны, залив — Пярну в Эстонии). Признаётся в любви к Подмосковью. Однако: “Не увижу уже Красногорских лесов / <...> Потянуло меня на балтийский прибой / Ближе к хладному морю, / Я уже не владею своею судьбой / И с чужою не спорю”.
Напряжённо, на разные лады, обдумывает он свою судьбу. В 43 года: “О, как я поздно понял, / Зачем я существую!” — Или, напротив: “Спасибо за то, что не молод / Я был, когда понял себя”. Или: “Я стал самим собой, не зная, / Зачем я стал собой / <...> И понял я, что мало стою, / Поскольку счастье ремесла / Несовместимо с суетою”. Чем обречённей кажется ему жизненный путь, тем настойчивей попытки осмыслить его. А к 60 годам: “Повтори, воссоздай, возверни / Жизнь мою, но острей и короче”. Всё ищет Самойлов выразить некий очень глубокий смысл: “Хотелось бы по существу, / Но существо неуловимо...” Философская основа для глубокой мысли трудно состраивается: “Моя кряжёвая судьба”, — а в чём же она? в чём? И — для кого ещё она кряжевая, кроме самого себя? — “Думать надо о смысле / Бытия, его свойстве”, не раз убеждает он сам себя. И дальше: “Так где же начало, начало — / Ищу. И сыскать не могу”. Своя сильная мысль — не находится, вертикаль мысли — не создаётся. — Тут и опаска: “Неужто всё, чего в тиши ночной / Пытливо достигает наше знанье, / Есть разрушенье, а не созиданье”. Да сомневается он (“Красота”): “И сам господь — что знает о творенье? / Ведь высший дар себя не узнаёт”. (Весьма опрометчивое заключение.) — Вот складывается: “Усложняюсь, усложняюсь — / Усложняется душа...” Но, хотя “Слово проще, дело проще, / Смысл творенья всё сложней”. И хотя “С постепенной утратой зренья / Всё мне видится обобщённей... / Вместе с тем не могу похвастать, / Что острее зрение духа”, сознаёт он.
Однако как не отметить два прорыва его сознания? Раньше ему казалось: душа — “...она парит везде / И незаметно нам её передвиженье”. Но вот он узнал: “...в минуты боли / Я знаю: есть душа и где она <...> / Душа живёт под солнечным сплетеньем”. И смутно догадывается: “Кто двигал нашею рукой, / Когда ложились на бумаге / Полузабытые слова? / Кто отнимал у нас покой <...> / Кто пробудил ручей в овраге <...> / И кто внушил ему отваги, / Чтобы бежать и стать рекой?..”
Сквозь одиночество настойчиво постигают поэта ранняя усталость духа и мысли о смерти.
Стихи Самойлова редко передлинены, он знает меру объёма. Лучшие из них — классичны. Хотя порой он поблажает себе, допускает нарушение ритма и размера (отчего вносится некоторая раздёрганность), допускает весьма вольные рифмы (но всегда с хорошим чувством звука). К старости стих его всё более лаконичен.
Всегда искренняя интонация, вдумчивость. И неизменная скромность — никогда не заносится, как это бывает у многих поэтов.
Редко-редко ощущаешь, чтобы стих Самойлова родился из душевного порыва, толчка. Нет стихов, рвущихся из сердца. Часто стих проворачивается вхолостую, никак не увлекая за собою душу читателя. Так и стихи, которые следовало бы назвать любовными, большей частью холодны. Нет страстей, вихрей, находок, всё очень уравновешенно. (Тут выдаётся — “Пахло соломой в сарае...” и жестокая “Алёнушка”.) Да и сам объясняет: “Я никогда не пребывал / В любовном исступленье Блока, / Не ведал ревности Востока, / Платок в слезах не целовал”. Но вслед тому, ещё за несколькими холодными — мольба: “О господи, подай любви!” Поэтому и мало убеждает рассудительное: “А мы уже прошли сквозь белое каленье, / Теперь пора остыть и обрести закал”, — как раз “белого каленья” на его 60-летнем жизненном пути нам и не проявлено. Бывает тонкая печаль (“Средь шумного бала...”, “Когда-нибудь...”) — о непоправимой разлуке, о несоединении (“Баллада”). Бывают — неопределённые грёзы, через сновидения. К старости стихи всё более печальны.